Действительно, с помощью Семёна, она достаточно быстро прикупила необходимое из того ассортимента, что нашла в местных магазинах, ничего особенного, но на зиму её муж, сын и она сама стали более или менее одеты и обуты. Покушав в уютном ресторанчике, где её кавалер очень галантно ухаживал за дамой, они не мешкая, отправились в обратную дорогу, путь то не близкий. Свернули с основного тракта уже с наступающими ранними осенними сумерками. Стал накрапывать дождь и капли его звонко и усыпляюще барабанили по крыше машины. Семён включил фары, которые освещали только петляющую дорогу и выхватывали из темноты раскоряченными чудищами подступающие близко к машине деревья. Под монотонный рёв мотора и шум дождя Фрося незаметно задремала. Через какое-то время её разбудил голос Семёна:
— Нет, подружка, так не пойдёт, прекрати спать, а иначе я вслед за тобой заклюю носом и моя ЗИСонька впишется в тайгу. Ты, так сладко посапываешь, что и у меня глаза начали слипаться. А главное, мне же не терпится послушать твой обещанный рассказ о себе…
Женщина встрепенулась, сон мгновенно отступил, мысли вернулись в далёкое и не столь прошлое…
Фрося не понимала почему, но ей самой нужно было выговориться, кроме Вальдемара, Рувена и того, другого из прошлого Алеся, она никому никогда не открывала душу, ей захотелось поведать кому-то обо всём без утайки, и даже, никому-то, а именно вот этому, только что встреченному мужчине, к которому сразу почувствовала симпатию и доверие:
— Ах, Сёма, разве можно сравнить твою полную событий жизнь, с моей тусклой…
Моё детство и девичество прошло в глухой деревне, кроме школы, в которую мы бегали за четыре километра, однообразная жизнь в небольшом домике, где у родителей кроме меня было ещё три старших дочери. Я с ранних лет привыкла работать на огороде и ухаживать за скотиной. Наша семья в деревне была пришлая и наверное самая бедная. Отец мой не был пьяницей, но ужасный романтик, всё хотел разбогатеть, поэтому уехал в Варшаву, где следы его пропали. Так я дожила до восемнадцати лет, а потом…
И Фрося войдя в повествование, начала рассказывать, практически чужому человеку, все перепитии своей жизни с момента приезда в Поставы и до этих пор…
Она не испытывая особого смущения поведала даже о том, как она в браке со Степаном не познала радости женского интимного счастья и только Алесь смог разбудить в ней это несравнимое ни с чем чувство, и во многом поэтому она поехала сюда к нему на другой конец света, наверное, принимая их страсть за возвышенную любовь. Все двенадцать лет разлуки она боготворила Алеся в мыслях, ни одного мужчину даже представить не могла на его месте, хотя претендентов было предостаточно, но она их отметала без раздумий. А вот сейчас не может в себе разобраться, нет, не потому, что он связался с другой женщиной, просто она не видит в нём прежнего Алеся, благородного и возвышенного, гордого и целеустремлённого. А может быть, он таким и не был… Просто, очень может быть, что в своём одиночестве, она нарисовала себе этот образ. Хотя, что там говорить, за три года, что они были вместе, Алесь ни разу не дал усомниться в своей любви к ней и в своём благородстве.
Конечно, могло так случиться, что долгие годы проведённые в лагере сломали его морально, он ухватился за первую попавшуюся юбку, которая посулила сладкую пищу и постель:
— Ах, Сёма, Сёма, вот распустила с тобой нюни, а всё потому, что не могу сама теперь разобраться, в своих чувствах к нему нынешнему, а может такое быть, что и в прошлом ошибалась. Ведь ничего из того, что я о нём напридумывала, он и проявить не успел.
Оглядываясь назад, я отлично понимаю, что все его благородные поступки были продиктованы силой обстоятельств, но одно бесспорно, он меня тогда любил…
Фрося в сердцах тряхнула головой, будто отгоняя наваждение, вернулась в своём рассказе к своим тяжёлым родам, о том, как молодые врачи Меир и Рива спасли ей и сыну жизнь. Вдруг по щекам потекли слёзы. Она перешла к рассказу о Анечке.
— Я могу долго говорить о моей ни с кем несравнимой доченьке, из-за которой, вынуждена была всю войну отсидеть в деревне, куда наезжал ко мне Алесь, где мы жили, как муж и жена, даже сыночка смастерили… Фрося впервые, с момента, как стала выворачивать душу наизнанку перед Семёном, засмеялась:
— Вот с этим Андрейкой, я и приехала сюда к его папе, ему уже скоро четырнадцать лет…
Рассказ получался сбивчивым.
Фрося перескакивала от одного события к другому, то, несясь стремительно вперёд, то, неожиданно возвращаясь обратно, размышляя вслух, насколько всё было, сделано правильно или не очень. Постепенно она подбиралась к сегодняшнему дню.
И, по мере приближения к событиям развернувшимся в Таёжном, начинала осознавать, что вряд ли её поступок можно оправдать.
Ведь она сорвалась с насиженного места, раскидав по чужим людям ещё далеко не взрослых детей.
И как теперь объяснить Андрейке скоропостижный отъезд обратно в Поставы. И как оторвать от только что обретённого отца, про которого она прожужжала ему все уши.
