— Фросенька, прошло уже восемнадцать лет, как я покинула страну, в которой, оказывается, осталась моя кровинка. Нашей девочке уже двадцать два года, а на моих руках она была всего два недолгих месяца. Я не видела, как она сделала первые самостоятельные робкие шаги, не слышала первого милого детского лепета из её уст, не отвела в первый класс и не ввела в аудиторию университета. Всё это видела, слышала и сделала ты, моя сестричка, и, если это тебя не коробит, я и дальше буду так тебя называть…
Не знаю, покажешь ты или нет моё письмо нашей доченьке, мне трудно даже предположить, как она отнесётся к тому, что у неё есть родная, а точнее, биологическая мать, ведь по-другому я себя и назвать не могу, только два месяца я прикладывала к своей груди её зовущие материнское молоко губы.
Открывать или нет нынешнее положение дел и сложившиеся новые обстоятельства, решать только тебе. Повторяю, всё это зависит только от тебя, как сложатся наши отношения с моей потерянной кровиночкой, и так, как ты поступишь, по-любому будет правильно. Ни за одно из принятых тобою решений я не буду тебя осуждать, но почему-то глубоко уверена, что ты проявишь милосердие и найдёшь правильный выход из создавшейся ситуации.
Фросенька, я ничего не знаю о том, как сложилась твоя жизнь, насколько ты счастлива или нет в супружестве, по-прежнему ли замужем за Степаном? Так, кажется, звали твоего мужа?.. Даже не могу предположить, сколько у тебя детей и какого они возраста, и где ты в данный момент проживаешь…
Исходя из рассказа моих знакомых, сообщивших о том, что моя девочка жива и здорова, поняла, что ты по-прежнему продолжаешь жить в Поставах, но я не знаю твоего настоящего адреса. Только хорошо помню, где находился твой дом, ведь моя память тысячу раз проигрывала момент, когда я собственноручно передала тебе во имя спасения свою доченьку. И я благословляю этот момент и преклоняю перед тобой колени, все дальнейшие события показывают, что мне вряд ли удалось бы сохранить ей жизнь.
Я не хочу больше в этом письме рвать тебе и себе душу, и так достаточно выплеснула на тебя своих переживаний. Если ты найдёшь правильным написать мне в ответ, то я буду регулярно слать тебе свои весточки.
Поверь, сестричка, в мою искренность, я буду писать тебе не только для того, чтобы справляться о доченьке, но и для того, чтобы узнать, как ты поживаешь, и если тебе это будет интересно, сообщать о том, как продолжается моя жизнь.
Я пока не знаю, как это сделать, но обязательно хочу помочь вам материально, мне это вполне под силу.
А теперь о том, как я устроилась и как живу здесь в Израиле…
Я добралась в Израиль только в конце сорок седьмого года, и почти сразу же здесь началась война за независимость. Нужны были воины, очень требовались, конечно же, и медики, а я, как не хочешь, дипломированный врач, хоть и без документов.
Но на войне не нужны документы, надо было спасать человеческие жизни, и я сразу же попала работать в больницу Адаса в Иерусалиме. Война позже закончилась, а я так и осталась работать в этой больнице, на том же месте, в хирургическом отделении, Меир бы мной гордился.
Долгое время я даже помыслить не могла, что на месте моего погибшего мужа может оказаться другой мужчина, хотя на протяжении всего этого времени ко мне подъезжало немало ухажёров.
Но жизнь продолжается, в пятьдесят пятом году я была в Штатах на семинаре, куда меня послали от больницы, и там я познакомилась с одним профессором, светилом в области кардиологии, и у нас возникли дружеские отношения, быстро переросшие в любовные.
Мой нынешний муж, зовут его Майкл Фишер (речь идёт о том профессоре, с которым я познакомилась на семинаре), был тоже вдовцом, его жена лет за пять до этого умерла от онкологии, по стечению обстоятельств он оказался евреем.
Мой будущий муж, конечно, хотел, чтобы я перебралась в Штаты, но об этом даже помыслить не могла, ведь если случится, не дай бог, ещё какая-нибудь страшная война, я должна быть рядом со своим народом, потому что навидалась предостаточно предательства, равнодушия и откровенного антисемитизма в стране исхода.
Это, конечно, ни в коей мере не касается тебя, но таких, как ты, были единицы. Я не хочу здесь писать об этом, я думаю, что и ты не раз сталкивалась с проявлениями нетерпения одного народа к другому, и что греха таить, возможно, и с нашей девочкой у тебя тоже были проблемы, ведь она типичной еврейской наружности…
Майкл принял беспрецедентное решение — оставил кафедру, преподавание, практику в известной клинике и приехал ко мне в Израиль, где мы и живём вместе до сих пор. Муж гораздо старше меня, почти на двенадцать лет. У него в Штатах остались двое взрослых сыновей, но он хотел нашего совместного ребёнка, а, может быть, он пошёл на это и ради меня, зная, как я тоскую о потерянной дочери. Но в начале пятьдесят восьмого у нас родился сынок, которого мы назвали Меиром.
