Сестрица моя ненаглядная, как была ты мне единственным другом и благожелательницей с детских годов, так опишу
Да уж какой я там карьер сделала! Разве что — шиворот-навыворот, — сверху вниз покатилась, как вы, сестрица моя ненаглядная, сейчас услышите да как вам, верно, отчасти уже и ведомо, затем, что всенепременно сестрица слышала об том от своего дражайшего супруга, что, еще живя в Зеландии, остыли мы друг к другу, и я и мой благоверный, тонкого воспитания супруг. Да и здесь, в Аггерсхусе, было одно время не лучше, ибо он держал себя со мной так, что по большей части и рассказать, так не поверишь. Но того, поди, и надобно было ждать от столь прекрасного собою кавалера. Только наплевать мне на его поганые амурные утехи, ибо нисколечко они меня не трогают, коль скоро от любви моей к нему с гулькин нос осталось. И по мне пускай его хоть с Живодеровой бабой кобелится, ежели его на то станет, лишь бы ко мне близко не подходил да не задирался, как нынче делает, да еще на такой манер, что диву даешься, то ли он вовсе от любовного пылу одурел, то ли бес в него вселился. А началось с того, что пришел он как-то ко мне и давай меня улещивать и расточать напыщенные обещания, пусть, дескать, все у нас будет опять по-хорошему. Да только так он мне омерзел и так я им гнушаюсь, что я ему начистоту и выложила, дескать, не жирно ли с него будет такой жены, как я. Но тут-то и пошло писать, ибо wenn’s de Düwel friert,[51] как говорится, macht er sein Hölle glühn[52]. Он тот же час и задал мне такого жару, что чертям тошно, — и вот каким манером: навез к нам в замок уйму лиходельных паскудниц и всякого дерьма той же сучьей породы, поил, кормил их до отвалу, даже дорогим бланманже и ценнейшими показными блюдами потчевал, словно тебе на королевском банкете. Да еще и мои скатерти парчовые понадобились, что мне от нашей покойной матушки достались, и шелковые подушки с бахромой тоже ему подавай! Да не тут-то было! Потому как я мигом все это под замок, и пришлось ему в городе занимать, чем столы да скамьи накрыть.
Ненаглядная моя сестрица! Не стану я боле докучать тебе столь омерзительной кумпанией, но сама посуди, не зазорно ли, что этакие паскудные стервы, которым, если воздать должное, следовало бы шкуру спустить у столба на площади, рассядутся на почетных местах в палатах самого наместника его королевского величества. Сие, мыслю, дело неслыханное и такое насмехательство, что дойди об том слух до его королевского величества, чего я всем сердцем, душой и телом желаю, так он отчитал бы meinen guten[53] Ульриха Фридриха, да так, что у него бы и слушать охота пропала. Но про самую-то милую проказу его я еще не рассказала; она еще совсем внове, ибо приключилась вчера, когда я спосылала за щепетильником, чтобы принес мне брабантских шелковых аграмантов, которые я хотела пустить по подолу у платья, но тот велел ответить, ежели вышлю денег, то и товар будет, а в долг мне продавать наместник-де ему заказал. И этакое же известие пришло от шляпочника, за которым я посылала. Так что полагаю, учинил ом мне повсеместную дискредитацию, а я-то ему в дом не одну тысячу ригсдалеров с собой принесла. На сей раз довольно! Все в руке божией, и пошли господь от тебя только добрые вести.
Ее благородию, г-же судейше Анэ Марии Груббе, супруге Стюге Хоя, окружного судьи Лоландского, любезной сестрице моей с сердечным почтением в собственные руки».
«Храни тебя
Письмецо твое, н.с.м., попало мне в руки целое и невредимое, и сердце у меня зашлось, как прослышала я про срам и поношение, какие навлек на тебя супруг твой, и великая несправедливость наместнику его королевского величества учинять так, как учиняет.
