— У вас возмутительный апломб, г. Штормек, — воскликнула маленькая графиня, с шумам складывая свой веер. — Весь вечер вы просидели в своем углу, и из вас нельзя было выжать словечка, а теперь вы изволите издеваться над нами. Если вы желаете хоть несколько загладить свою вину, то вам не остается ничего иного, как рассказать нам, каким образом вы удостоились чести познакомиться с королевой Фульской. Признаюсь, я сгораю от нетерпения услышать ваш рассказ.
— Вы безжалостны, графиня, — возразил Гунтер. — После ослепительного фейерверка ума и остроумия, при котором мы только-что присутствовали, рассказ мой вряд-ли может рассчитывать на снисходительный прием.
— Теперь вы постыдно отступаете, — воскликнула с торжеством графиня. — Но я этого не допущу. Достаточно уже вы нас сердили своими парадоксами, к которым и придраться нельзя было; пора иметь и нам хоть раз удовольствие видеть вас прижатым к стене. Не правда ли, милая Регина, мы его так не отпустим, он должен рассказать нам? Употребите вы свое влияние.
Прекрасная хозяйка принуждено рассмеялась. — Расскажите-же, г-н Штормек,—произнесла она настойчиво.
— Если так, то я повинуюсь. Infandum, regina, jubes renovare dolorem. Но вас, графиня, я должен предупредить, что вы будете сильно разочарованы. То, что я расскажу, не больше, как сказка, самая обыкновенная и не блестящая. Дар «faire de l’esprit», — мне, к сожалению, совершенно чужд.
— Ах, сказка, — воскликнула живая, красивая римлянка, усаживаясь удобнее в своем кресле. — Это восхитительно. Я так охотно слушаю сказки.
Гунтер Штормек выступил из своего угла и оперся на камин. Это был уже не совсем молодой человек, худощавый, с утомленным видом. — Это только сказка, — повторил он снова, как бы извиняясь. Затем он начал:
— «Тысячу лет тому назад все было иначе, чем теперь; черного фрака еще не знали, и железных дорог еще не существовало. И вот я однажды, в одежде рыцаря, подъехал на коне к замку. Замок этот высоко возвышался над морем, окруженный цветущим садом; он был высечен из белого мрамора и имел множество башен и зубцов. Подъемная решетка была опущена, львы у ворот лежали в грозной, застывшей позе, как будто их объял сон в ту минуту, как они собирались прыгнуть. Люди того времени незнакомы были с визитными карточками и посещали друг друга редко, — подумайте только, графиня, как это ужасно, — и мне таким образом не оставалось ничего другого, как взяться за арфу и спеть песню. Звуки песни, подобно ласточкам, пронеслись над острыми, белыми коньками крыши, и, словно по мановению волшебного жезла, поднялась решетка. Я поскакал по мосту с серебряными перилами, проехал через два-три двора, в которых журчали фонтаны, и остановился перед большой лестницей, опустив поводья и высоко приподняв забрало.
«Тут увидел я королеву Фульскую, стоявшую на террасе среди окружавших ее дам. На ней было белое платье, ярко сверкавшее на солнце; в темных волосах красовался венок белых весенних цветов. По обе стороны лестницы теснились рыцари и слуги, — гигантские фигуры в блестящем вооружении; два араба принесли бархатную подушку и положили ее к ногам королевы. Я преклонил колени на подушку и произнес рыцарское приветствие; она ласково протянула мне руку и попросила подняться; ее привет звучал кротко и ласково, и все-же я был смущен и потупил взор.
«С четырех башен раздались громкие призывные звуки рога, и королева подала мне руку, приглашая вести ее к пиршеству. Мы вошли в высокий, ярко освещенный солнцем, зал; ряд столов ломился под тяжестью великолепной серебряной утвари; на одном из столов, согласно старому обычаю, стояла железная чаша с бычачьей головой, плававшей в крови и украшенной буковым венком; высокие кувшины с ручками наполнены были живительной влагой, манившей запекшиеся от жажды уста героев. Королева разломила белый хлеб и наделила им меня и других сотрапезников; от времени до времени она брала кубок с золотистым вином, столь тяжелый, что рука ее дрожала. Она отпивала глоток из него и затем передавала его мне; я-же искал место, к которому прикасались ее уста, и осушал кубок до дна. Это был сладкий напиток, глаза мои заволокло розовым светом, и, словно сквозь дымку, я видел, как несколько старых рыцарей приветливо улыбнулись, а королева в смущении поникла взором.
— «Спойте нам песню, — произнесла она неожиданно, — мы охотно прослушаем вести о далеких странах».