— Что значит «автономия»? — тихо спросил Кируш у Ягура, по-прежнему сидевшего на стуле среди комнаты. — Должно быть, образовано новое чувашское правительство?
— Да, наша большевистская партия заботится о трудящихся. Вот уже и новое советское правительство на местах организуется, и у нас в Чувашии… Ты еще очень слаб, Кируш, я не хотел тебя утомлять, но уж если ты интересуешься, я прочту тебе постановление недавно организованного чувашского ревкома.
Ятманов развязал обмотку на ноге, вынул аккуратно сложенную газетную вырезку и начал медленно, с расстановкой, читать историческое постановление, открывавшее новую страницу в жизни обездоленных чувашей.
Закончив чтение, Ягур взглянул на Кируша. Но его счастливое лицо тотчас же померкло. Чигитов лежал в холодном поту, мертвенно-бледный, с закрытыми глазами. Он снова был в забытьи…
Весной речка Эль набухнет, выльется из берегов, затопит пашни и луга, позвенит тысячами ручейков и, успокоившись, снова уляжется в свое просторное ложе. На удобренной плодородным илом пойме вырастает трава, высокая, как камыш.
Расчищенная лесная делянка вновь зарастет побегами, неукротимыми и буйными, как сама жизнь. Можно отвести воду из реки в канаву или рыбное озерцо, но свернуть ее с русла невозможно.
Кто родится с царскими замашками в голове, быть тому царем. Кому суждено появиться на свет с шишкой на лбу — до конца дней своих останется в немилости у судьбы.
Два брата орехи колют, но глупо думать, что они оба сыты — одному из них предназначено ядра есть, а другому — скорлупу подбирать.
Так было, так есть, так будет. Человеку никогда не вырваться из железной карды, очерченной неумолимым богом судеб — кэбе.
Элькасинский богач Чалдун любит об этом напоминать отчаявшимся людям. Утешение для них, правда, небольшое, но разумный человек должен все же понять, что выше своей головы не прыгнешь.
Солнце еще не взошло, а Чалдун давно на ногах. Он обошел свое хозяйство, со всех сторон оглядел, как бы оценивая огромный пятистенный дом, задумчиво постоял у ворот и тихо зашагал вдоль улицы, сутулясь и кряхтя. Кто не знает Чалдуна, жалостливо подумает, — вот бедняга: старое потертое пальтишко домотканого сукна, валяная старомодная шляпа калачиком, стоптанные подшитые валенки, в руке — старческий посох…
Но Чалдун хитер и мудр: после зимних невзгод и на скотине шерсть висит клочьями, но придет время, и она, обновленная, заблестит на солнце.
В конце поселка старик долго стоит, о чем-то размышляя, затем направляется к мельнице.
Иван Иванович Долбов, также давно бодрствующий, встречает его на пороге. Почтительно поклонившись — что ни говори, близкая душа, — они без предисловий перекидываются новостями:
— Последние дни доживают: в Москве голод, на фронте бунт. Кронштадт восстал, Петербург скоро падет.
— Что Москва, Петербург! Под боком, в Казани, красные войска разбегаются…
— Под Симбирском крестьяне поднялись, начисто порешили новую власть…
— Так будет и у нас. Виданное ли дело — власть у лапотников. Им нельзя доверить телячий табун, а они лезут народом править!
Хозяин и гость переговариваются скороговоркой, вполголоса, понимают друг друга с полуслова. Не то время, когда можно лясы точить, выставлять дружбу напоказ.
— Слыхал: не сегодня-завтра будет переворот. В Вирьялском районе уже все готово к бунту. В Шихранском районе тоже готовятся. Волости объединяются, открыто сговариваются по телефону. Советское правительство собирается, говорят, бежать в Нижний Новгород. Ну, конечно, сам знаешь, об этом никому, — ша! Мы ничего не видали, ничего не слышали. Не то все шишки посыплются на нас: как же, не голодранцы!
— Точно! Мельница молчит, жернова застыли, вода в желобах замерзла. Подождем, пока не взыграет половодье…
— Пухвир объявился. Наказал разузнать все, держать с ним связь. Только никак не пойму я его — свой он или чужой. Говорят же, сколько волка ни корми — все в лес смотрит. Грязным делом стал промышлять, и нас тем пачкает.
— Ты почаще напоминай ему, что революция лишила его не только пая в нашем деле, но и жену отняла. А человек держится за бабий подол так же крепко, как за нажитое добро.
— Словом, надо чаще нажимать на больное место. Я об этом не забываю. Кхе-кхе-кхе! — закашлялся Чалдун и подтянул пояс, очевидно, намереваясь уйти.
— Много, ой много прольется еще крови. Без возмездия такое дело не пройдет.
Чалдун юркой поступью пересекает купеческий двор, выходит за расписные ворота и через поле возвращается домой, ободренный и умиротворенный.
Деревня просыпалась и начинала свой новый неспокойный день: над соломенными крышами закурился сизый дымок, заскрипели борова колодцев, зазвенели детские голоса. Скотина, выпущенная со дворов, лениво бродила по улицам и гумнам, подбирая показавшиеся из-под снега прошлогодний бурьян и прелую солому.
Около помещения школы, ранее служившего церковной караулкой, начинают собираться ученики.
Чалдун, глядя на них, недобро усмехается. Он-то знает, какие порядки в этой школе, чему в ней учат. Учительствуют там пока свои люди…