Сергей знал, что Слава Христов несколько раз обращался в военкомат с просьбой отправить его на фронт. Но студентов с третьего курса не брали. Слава возмущался — что за порядки! И заверял, что все равно добьется своего: нет такого закона — отказывать человеку в его святом праве защищать Родину.
А тут еще разговоры о предстоящей эвакуации из Москвы вместе с университетом…
Когда Чигитов вошел в комнату к Христову, тот второпях запихивал в вещевой мешок свои пожитки. С ним, высоким, широкоплечим, удивительно не вязалась эта взволнованная суетливость.
— А, Сережа, здравствуй, друг! Ты помнишь, что я говорил? Так вот, можешь поздравить, зачислен в истребительный батальон. — Черные, крупные глаза парня блестели счастливо, победно.
Сергей горячо пожал руку друга.
— Как тебе это удалось? Через военкомат?
— Никаких военкоматов. Там сидят бездушные формалисты. Записан добровольцем.
— Ура! — совсем по-мальчишески закричал Сергей и в восторге сбросил с головы фуражку.
— Через десять минут ты меня не застал бы.
— А меня возьмут? — загорелся Чигитов. — И вообще, как ты мог уйти, не известив меня?
— Я обязательно позвонил бы из батальона. Знаешь что, не теряй зря времени, завтра же утром бери справку с работы и беги в краснопресненский райком. Там есть один человек… Фу, черт… Забыл его фамилию… Знаешь, такой высокий, худой… Словом, найдешь, к нему вся молодежь валом валит. Он дает путевки в истребительный батальон.
На Тверском бульваре, в коридоре двухэтажного кирпичного здания, в котором помещался райком партии, Сергей Чигитов в самом деле сразу нашел нужного ему человека. Разговор был непродолжительным — всего две-три минуты. И вот путевка в кармане. Не чувствуя под собой ног, Сергей выбежал из райкома, вскочил в отходивший трамвай. Ему нужно было добраться до Трехгорки. Где-то там, поблизости находился детский сад, пункт сбора. Один из прохожих, к которому Чигитов обратился с вопросом, указал ему на красивый двухэтажный особняк, обнесенный высокой решетчатой изгородью. Сомневаясь — уж не перепутал ли он чего — Сергей подошел к калитке, заглянул во двор. Ни под яркими грибками, ни на низеньких скамеечках в тени кустов, ни на площадке у самого дома детей не было. Всюду сидели, ходили, о чем-то громко рассуждая, люди в штатском. Значит, все в порядке, ему сюда. Дети же, несомненно, давно из Москвы эвакуированы.
Чигитов распахнул железную калитку и тотчас увидел Христова. Он, единственный здесь, был в форме летчика. Вот повезло парню, не зря, выходит, посещал аэроклуб!
— Организуем специальное подразделение из комсомольцев, — здороваясь, сообщил Слава.
— Ты — летчик, я — пехотинец. Едва ли нам удастся попасть в одну часть, — с сожалением сказал Сергей.
— Да что ты! Здесь всех нас будут обучать одному делу-истреблению вражеских танков. В одной руке граната, в другой — лопата. Гранату кидай под танк, а когда он загорится и немцы начнут из него выскакивать, круши их лопатой, — балагурил Слава.
Но когда начались занятия, стало ясно: все значительно ответственней и сложней, чем думалось Христову. Да и не только ему.
Шли дни, а писем из Чебоксар не было. По всем расчетам, Тамара, Маша и Ромик давно должны прибыть на место. Сергей брал увольнительную и мчался на главный почтамт, куда до востребования обещала писать жена.
И вот, наконец, сегодня ему протянули из окошечка письмо. Сергей обрадованно схватил его, уже хотел вскрыть, но вдруг заметил, что адрес написан не Тамариной рукой. От кого же письмо? Почему до сих пор ничего нет от жены? Обиделась, что он настоял на ее эвакуации?
Сергей безразлично повертел конверт. На штемпеле прочел: «Горький». И похолодел.
Смутная тревога, которая все это время не давала ему покоя и от которой он огромным усилием воли старался избавиться, вдруг захлестнула его: потемнело в глазах, задрожали руки, колени…
Разорвал конверт, лихорадочно расправил тетрадный лист, взглянул в конец письма. Едва разобрал подпись: «Маша». Облегченно вздохнул: слава богу, если жива Маша, значит…
Прислонившись к стене, стал читать: