Я посмотрел в окно, снова вернулся к экрану и только тогда, миновав взглядом Ольгино плечо, заметил, что на ней не было сережек. Сцилла с Харибдой лежали возле ноутбука, черными прищурами в стол.
– Я не хотела спасать его, – выдавила Ольга. – Я хотела спасти его жену. Она тоже была в той машине. Но Дедал не позволил. Сказал: она не нужна. Почему? Почему простая, но хорошая добрая женщина умерла, а какой-то напыщенный козел, который взял приемного ребенка, как игрушку, лишь бы жена его не доставала, оказался в сто раз важнее?
Она споткнулась о фото, где они были вдвоем. Дернулась ниже, но сразу вернулась, и лента замерла на кадре с какого-то приема. На фоне стенда, испещренного аббревиатурами, сдержанно улыбались взрослый мужчина в черном и девушка вдвое младше, но значительно выше его. Они стояли близко, почти без зазоров. Криста отгрызла бы себе руку, лишь бы не быть так близко к отцу.
– Я слышал, он хирург.
– Неделю назад оперировал министра культуры.
Под фотографией начинался пост. Папа, с днем рождения.
– Сядь, – прошептала Ольга и раскрыла его.
Я вздохнул, но все же послушался. Она принялась читать. Это было так неправильно – делать больно в одном месте, чтобы отпустило в другом. Но это то, чем люди занимались во все времена, редко ограничиваясь собой. Множили, множили боль.
– Давай поговорим, – молвил я. – Ты же хочешь узнать, что случилось.
Ольга помедлила, наконец, закрыла крышку ноутбука. Мы помолчали, привыкая к разжиженной тьме. Ее глаза были мутными, как кусочки слюды, когда она протянула руку и отвела с моего лба волосы.
– Тебе бы постричься, – прошептала Ольга с любовью не ко мне.
И разрыдалась. От этого тоже.
Я рассказал ей все, что смог. Все, что казалось безопасным. Что-то из этого, конечно, уничтожило часть ее, но я должен был верить, что она справится.
– Нет, – рыдала Ольга. – Я не смогу! Какой из меня Минотавр?!
Лучший, чем из него. Он не думал о нас, как о нас. Он боялся, что, сочувствуя и принимая, смирится с чем-то большим, чем собственное заточение. Например, с тем, как устроен мир. Но мир – больше не наша проблема.
– Я хочу, чтобы мы думали друг о друге! Чтобы все было хорошо! Но почему-то мое хорошо никогда не похоже на ваше! И я не знаю, как это исправить!
Я сидел рядом и думал: как много в мире неизменного. Горизонт. Траектории луны и солнца. И то, что я смотрю в стол, когда рядом кто-то плачет.
– Миша?
Я поднял голову. На кухню вошел Мару. В сгибе его локтя, черный, как щетка для дымохода, сидел щенок.
– Какой серьезный караул, – молвил я, напрочь позабыв о Владовом подношении.
– На смену, – голос Мару дрогнул от улыбки. – Иди спать.
Я посмотрел на Ольгу. Та, вытирая слезы, кивнула:
– Он прав. За последние дни тебе сильно досталось.
Мы с Мару поменялись местами. Он тоже заметил серьги, накрыл ладонью и придвинул к ноутбуку.
– Не потеряй.
Ольга всхлипнула, отодвинула их обратно. Заинтересованный шуршанием цепочек щенок вытянулся, упершись лапами в стол.
– И что теперь с ним делать? – простонала Ольга.
Щенок услышал ее и посмотрел с тем безусловным доверием, которому нам только предстояло научиться. А через час пришел шторм.
Проснулся я, как мне показалось, от удара по металлу. Приподнявшись, услышал за стеной изумленные возгласы. Окно комнаты выходило на проезжую часть, и, выглянув на улицу, я увидел лежавший поперек дороги фонарь. В его опору была вмята легковушка. Шквальный ветер тащил по лужам изуродованный зонт.
Сон пролетел одним мгновением. Закрыл глаза, потом открыл. Наверное, это было нормально для остальных, но у меня вместо прилива сил и бодрости вызвало острый приступ тревоги. Я вдруг понял, что ночью опять не смог попасть к телевизорам. Что-то было не так.
– Двадцать пять метров в секунду, – услышал я, проходя мимо соседней комнаты.
– Это много или мало?
– Достаточно, чтобы искать вписку в Изумрудном городе.
Я заглянул внутрь и спросил, где Мару. Знакомые лица в пижамах посмотрели на меня так, будто кого-то из нас похоронили вчера.
– Чувак. Здесь больше ничего нет, кроме кухни.
На кухне Мару оказался не один. С порога я первым делом увидел Виктора, вполголоса сокрушавшегося над содержимым навесных шкафов.
– …Фенхель… Хабанеро… И, конечно же, неоправданно дорогая черная паста, которая не варится от слова совсем.
– Дедал ее любит, – пробормотал Мару из-за стола.
– Как и хабанеро. Но это не значит, что мы тоже можем этим питаться, – Виктор вздохнул и захлопнул дверцы. – Чтоб я еще раз не заказал продукты вовремя…
Заметив меня, он удивленно сверился с часами:
– Обалдеть, уже за полдень. Мы поехали.
Мару отсалютовал, не глядя. Виктор подхватил со стойки априкот и ушел. Я обвел взглядом стол с пузырьком таблеток и большой белой кружкой, по внутренним кольцам которой можно было посчитать, сколько раз кофе наливался, а затем выливался остывшим в раковину. Мару сидел, держась за виски, и, читая с планшета, позволял себе только движение глаз.
– Сегодня мигрень не прошла? – осторожно спросил я.
– Почему же, – он вымучил иронию. – Прошла. Минут на сорок.
