Я свернула к дому; телевизор в гостиной все еще работал.
– Зайдешь?
– А можно?
– Да, только… – Я огляделась. – Надо как-то отвлечь маму. Не стоит ей тебя видеть.
Я вошла, оставив дверь приоткрытой. Неслышно ступая по ковру, я заглянула на кухню, там на столе, накрытое фольгой, стояло большое блюдо; из гостиной донесся шорох – мать повернулась ко мне. «Надо же тебе проснуться именно сейчас», – подумала я, застыв на месте.
– Где была? – спросила она хриплым после сна голосом. Она сползла с дивана и затопала – неуклюже, как обезьяна или человек, охваченный глубоким горем, – на кухню.
Мы не виделись уже несколько недель – разве что в полутьме. Лишь бы только Робин ее не увидела: глаза желтые, с красными прожилками, кожа бледно-голубая и прозрачная, как прокисшее молоко.
Она положила мне на плечо холодную ладонь. Я отпрянула в сторону.
– Родная моя… Что же ты с собой делаешь?
– Да ничего, ма. Все хорошо.
– Да нет, что-то не так. Детка, скажи честно, ты принимаешь наркотики? – Я обернулась и заметила, как Робин проскользнула в дом. – Понимаешь… Ты так похудела. И бледная какая-то.
– Просто устала, мам. Я ведь и в самом деле много сил трачу. – Я старалась ровно дышать, сохранять спокойствие, но чувствовала, как внутри нарастает раздражение. – Неужели ты всерьез обвиняешь меня в наркомании?
– Ни в чем я тебя не обвиняю, – с некоторой нервозностью в голосе отмахнулась она.
– Ты ведешь себя так, будто это у меня проблемы. Но ведь это же лицемерие, – спокойно, не повышая голоса, сказала я. – Когда ты в последний раз выходила из дома? Когда, черт возьми, на тебе было надето что-нибудь, кроме пижамы? Вот это неправильно. Это ты ведешь себя неправильно.
– Вайолет… – Она отступила назад и посмотрела на меня расширившимися от боли глазами.
– Нет, мам. Не надо ругаться со мной насчет того, кто отнял жизнь у них обоих. Я знаю, что делаю. Я держу себя в руках. А вот ты нет. И я не желаю тебя слушать.
Я оттолкнула ее и пошла наверх. Она промолчала, но, закрывая дверь к себе в комнату, я услышала сдавленные рыдания. И ничего не почувствовала.
– Ты что, накурилась? – спросила Робин. – Может, помощь какая требуется? Обнимашки?
Я неопределенно хмыкнула, бросила на пол сумку и оглядела комнату. Все то же самое, что было: остатки сброшенной кожи, выцветшее, прохудившееся от старости покрывало, вырванные из журналов картинки, наклеенные на обои. Те же журналы, сваленные рядом со старым комодом, в который запихана одежда, которую я никогда не надену. Теперь-то уж точно. Я уже не та прежняя девочка; и мне ненавистна даже сама мысль, будто это не так.
– Так что случилось? – спросила я, усаживаясь на кровать и сбрасывая туфли. Обнаружив дырочку на колготках, я принялась старательно расширять ее. Нейлон с треском порвался, ноготь царапнул кожу.
Она положила ноги мне на колени и спокойно откинулась на спинку кровати.
– Всю неделю болтались между полицейским участком и домом ее родителей, туда-сюда. Занятие не из приятных.
Я прижала ладонь к ее лодыжке и вывела двумя пальцами цифру восемь.
– Что-то недоговариваешь? – спросила я, подталкивая ее к продолжению; желание спросить, отчего она хотя бы не позвонила, я подавила.
– Понимаешь, мы видели ее последними, ну, все и думают, что нам что-то известно.
– А вам известно? – Я посмотрела на нее. Молчание. – Я спрашиваю, что известно-то?
Какое-то время она смотрела на меня, пожевывая губу.
– Курить хочется. – Она потянулась одной рукой к оконной задвижке, другой принялась шарить в карманах брюк. – Зажигалка найдется?
– В рюкзаке. – Я ткнула пальцем в сторону двери, где валялись разные вещи. Она слезла с кровати и наклонилась, роясь в куче курток, юбок и ботинок.
– Ха, – Робин с ухмылкой повернулась ко мне. – Мамочка ланч приготовила?
– Что?
Она подняла над головой грязную картонную коробку, внутри – остатки прокисшего салата.
– А что, выглядит весьма аппетитно.
Я глянула в ее сторону.
– Это не мое.
– Да брось ты, Вайолет. Все это, конечно, отстой, но тебе нет никакой нужды оправдываться.
– Серьезно тебе говорю, это не мое. – Я вырвала коробку из ее рук и села рядом. – И рюкзак не мой.
– Тогда чей же? – недоверчиво спросила она.
– По-моему, декана.
– А как он… Чей?!
– Он подвез меня, – начала я и, остановившись на полуслове, принялась вытряхивать содержимое рюкзака на пол. Он походил на мой – обыкновенный, коричневого цвета рюкзак с потершимися медными заклепками, – но, в отличие от моего, сделанного из жесткого кожзаменителя, этот был из натуральной, мягкой на ощупь кожи. Внутри оказались разного рода бумаги, незаконченные рукописи, сложенные пополам брошюры, шариковые ручки с красной и зеленой пастой, бумажные носовые платки, наполовину пустая упаковка аспирина, блокнот, полуразмотанная кассета.
– Бинго! – сказала Робин, вытаскивая кассету из груды вещей. – Сейчас посмотрим, что там. Готова спорить, что-то ужасное.
