Фурия полностью

Мама отложила шитье – она расшивала блестками юбку для кинсеаньеры[1] – и пристально посмотрела на меня.

– Чтобы к семи была дома. Вся семья собирается отмечать открытие сезона.

Вся семья.

Ага, да прям.

Предки любят порассуждать о крепкой дружной семье, а сами при этом со своими братьями и сестрами, родными и двоюродными, вообще не разговаривают – ни с одним. Но придут папины друзья и девушка Пабло и будут сидеть за накрытым столом, сплетничать и хохотать до поздней ночи.

– Мам, ты же знаешь Пабло. Я уверена, у него свои планы, с командой.

– Он меня попросил напечь пиццы. – Мама усмехнулась. – Ну смотри, не опаздывай, и чтобы без глупостей.

– Каких еще глупостей? – огрызнулась я. Ведь отметки у меня отличные. Наркотиками я не балуюсь. По мальчикам не бегаю. Да что там говорить, прах побери, в отличие от остальных женщин нашей семьи, я в свои семнадцать еще не забеременела. Казалось бы, раз так, мама будет мне доверять, примет мою сторону? Ха, какое там! Сколько я ни старалась, ей всегда было мало и недостаточно хорошо. И сама я для мамы была недостаточно хороша.

– Я ж не смогу пойти на «Хиганте де Арройито». У меня и денег на билет нет.

Мама отбросила шитье в сторону.

– Так, Камила, я тебе сколько раз говорила – футбольный стадион не место для сеньориты из приличной семьи! Помнишь ту девочку, которую нашли в канаве на обочине? Вот не шлялась бы она с кем не надо, так осталась бы живехонька.

В маминых словах была доля правды. Микроскопическая. Та девчонка, Химена Маркес, и правда пропала в прошлом году после матча, но убил-то бедняжку ее дружок, Эль Пако. Тезка папы римского Франциска, только вот не святой. И всем его нрав был прекрасно известен, как и то, что он лупил всех своих подружек, что боксерскую грушу, и не только подружек, но и мать родную. Однако если я укажу на это маме, она заведется и начнет разглагольствовать про движение «Ni una menos»[2]: мол, это сплошная феминистская пропаганда, – а тогда я точно опоздаю на автобус. Мой матч за победу в чемпионате, о котором мама и понятия не имела, начинается в четыре – точно так же, как и первая игра «Сентраля». По крайней мере матчи будут в разных концах города.

– Vieja, старушка, – начала я и тут же пожалела, что это словцо сорвалось у меня с языка, маме ведь еще и сорока нет, – мы живем в двадцать первом веке. И как бы в свободной стране. Если бы я и правда хотела пойти на стадион, я бы пошла. И ты бы тоже, мамуль. Пабло был бы рад, если бы ты пришла. Сама ведь знаешь, верно?

Мамино лицо окаменело. В последний раз, когда мама ходила на матч, «Сентраль» проиграл, и папа еще пошутил, что она la yeta, приносит неудачу. А мама у нас из злопамятных, и, раз папаша такое ляпнул, она ему до последнего вздоха не забудет и не простит. Потому что – ну а если он был прав? А если команда Пабло и правда продула по ее вине?

Я решила разыграть последнюю карту и сказать хоть немножко правды, ведь после матча я и в самом деле собиралась к Роксане.

– Мамуся, у Роксаны мне будет слышно, что творится на стадионе. Ну пожалуйста, ну отпусти меня. Что мне дома-то весь день делать?

Мама дернула за неподатливую нитку.

– Что это еще за «мамуся»? Камила, не разговаривай как деревенщина. Слышала бы тебя моя сестра Грасиела! – Мама окинула меня изучающим взглядом с головы до ног. – И что это ты такое напялила, дочка? Что за мешковатые штаны? Вот если бы ты согласилась, чтобы я сшила тебе несколько платьев…

Я чуть не засмеялась. Раз мама прикапывается к тому, как я разговариваю и как одета, – значит, этот раунд я выиграла.

Но тут она сказала:

– Ты что-то скрываешь от родной матери, и меня это тревожит.

Сердце мое сразу смягчилось. Да я уже целый год это что-то скрываю, с тех пор как сеньора Алисия, наш тренер, увидела, как мы с Роксаной играем в любительской лиге, и зазвала нас к себе в команду.

Бедная мама. Ах, как бы я хотела поделиться с ней своим секретом! Но что бы там ни думали мои предки, а урок я усвоила. Когда мне было двенадцать, папа застукал меня с мальчишками – мы гоняли футбольный мяч во дворе по соседству. Я была счастлива по уши… пока папа не наорал на меня при всем честном народе: мол, он не пацанку и не оторву какую растит, футбол – мужская игра, и нечего тут.

Я тогда выслушала его ругань молча и надеялась выплакаться, уткнувшись маме в коленки, но она приняла папину сторону. И с тех пор я маме про футбол ни слова не сказала.

– Чао, мам. – Я чмокнула ее в щеку и ринулась к двери, за которой открывалась свобода. – Я передам от тебя привет сеньоре Фонг.

– Бери трубку, когда я буду звонить!

Свой дешевый мобильник я засунула поглубже в рюкзак. На счету все равно не было денег. Но об этом мама не знала.

– Чао, te quiero, люблю! – Я послала маме воздушный поцелуй и метнулась к порогу, пока она меня не остановила.

У закрытой металлической двери нашей квартиры я на миг замерла, но маминого «люблю» в ответ не услышала.