Уже после отъезда Фрунзе пришли тревожные вести с Восточного фронта, из 4-й армии. Будто бы в одной из дивизий вспыхнул кулацко-эсеровский мятеж. Убит член Реввоенсовета и политический комиссар армии Гавриил Линдов.
Что же! Он ведь знал, Фурманов, на какую сложную и опасную работу едет… «Дух захватывает, когда подумаешь, за что и на что идешь». Значит, надо скорее выезжать.
30 января в Советском театре состоялось собрание, посвященное проводам отряда иваново-вознесенских ткачей. Собрание шло под лозунгом: «Все для Фронта! Все на Колчака!»
В отряд записались тысяча шестьсот добровольцев, в том числе двадцать шесть женщин. Горячей речью открыл собрание Дмитрий Фурманов.
— Все мое сердце всколыхнули вы, Дмитрий Андреевич, — сказала ему молодая ткачиха-комсомолка Маруся Рябинина. — Мы все, комсомольцы, едем с вами. Мы хотим умереть за революцию.
— Зачем же умереть, Маруся? — взволнованно возразил Дмитрий Андреевич. — Постараемся победить и жить за революцию… Ну. если понадобится наша жизнь… Тогда, конечно, ее отдадим…
В ночь с 31 января на 1 февраля отряд иваново-вознесенских ткачей во главе с Фурмановым покинул родной город.
О том, как это произошло, как отправлялся в ту морозную ночь на фронт первый отряд ивановских ткачей, впоследствии рассказал сам Фурманов.
Именно этой поистине эпической картиной открывается написанная через четыре года книга «Чапаев».
«На вокзале давка. Народу — темная темь. Красноармейская цепочка по перрону чуть держит оживленную, гудящую толпу. Сегодня в полночь уходит на Колчака собранный Фрунзе рабочий отряд. Со всех иваново-вознесенских фабрик, с заводов собрались рабочие проводить товарищей, братьев, отцов, сыновей… Эти новые «солдаты» как-то смешны и неловкостью и наивностью: многие только впервые надели солдатскую шинель: сидит она нескладно, кругом топорщится, подымается как тесто в квашне. Но что ж до того — это хлопцам не мешает оставаться бравыми ребятами! Посмотри, как этот в «рюмку» стянулся ремнем, чуть дышит, сердешный, а лихо отстукивает звонкими каблуками; или этот — с молодцеватой небрежностью, с видом старого вояки опустил руку на эфес неуклюже подвязанной шашки и важно-важно о чем-то спорит с соседом; третий подвесил с левого боку револьвер, на правом — пару бутылочных бомб, как змеей, окрутился лентой патронов и мечется от конца до конца по площадке, желая хвальнуться друзьям, родным и знакомым в этаком грозном виде.
С гордостью, любовью, с раскрытым восторгом смотрела на них и говорила про них могутная черная толпа…»
В этом первом отряде — лучшие из лучших. Пролетарский костяк. Гвардия рабочего класса. Это о них, об ивановских пролетариях, о новом пополнении, посылаемом на фронт, скажет через несколько месяцев Владимир Ильич Ленин в своей речи перед слушателями университета имени Свердлова.
«…я видел товарищей иваново-вознесенских рабочих, которые сняли до половины всего числа ответственных партийных работников для отправки на фронт. Мне рассказывал сегодня один из них, с каким энтузиазмом их провожали десятки тысяч беспартийных рабочих и как подошел к ним один старик, беспартийный, и сказал: «Не беспокойтесь, уезжайте, ваше место там, а мы здесь за вас справимся». Вот когда среди беспартийных рабочих возникает такое настроение, когда беспартийные массы, не разбирающиеся еще полностью в политических вопросах, видят, что мы лучших представителей пролетариата и крестьянства отправляем на фронт, где они берут на себя самые трудные, самые ответственные и тяжелые обязанности, и где им придется в первых рядах понести больше всего жертв и гибнуть в отчаянных боях, — число наших сторонников среди неразвитых беспартийных рабочих и крестьян вырастает вдесятеро, и с войсками, колебавшимися, ослабевшими, усталыми, происходят настоящие чудеса…»[8]
А теперь вот в эту студеную ночь Фурманов, речи которого напряженно ждала толпа, вглядывался в окружающие его родные лица и слышал стук собственного сердца и волновался, как никогда.
Для этих людей (сколько их вернется сюда в родной город, сколько сложит головы на боевых полях!) нужно было найти какие-то особые слова, задушевные и суровые.
