Дзин сидела в темном углу на полу, далеко от входа; на вид она не казалась подавленной свалившимся на нее несчастьем и лишь повторяла: «Позор, позор, как я разжирела». Если вы захотите привезти Дзин подарок, то лучше всего захватите большую коробку пампушек или чего-нибудь в этом роде!
Когда жена перед отъездом зашла к отцу и рассказала об этом, тот – удивительный человек, несмотря на преклонный возраст, сохранивший способность понять весь комизм и вместе с тем трагизм ситуации, – точно следуя словам Такаси, заказал в фирме и прислал нам полдюжины больших коробок с пампушками. Мы с женой отправились в дорогу только после того, как отослали багажом еду для «самой крупной женщины Японии».
Дорога, по которой мы шли, стиснутая с двух сторон лесом, разворачивалась перед нами в бесконечном однообразии. И поэтому моему единственному глазу, потерявшему способность воспринимать перспективу, казалось, что мы топчемся на месте.
– Небо как будто розовеет, но, может быть, это из-за моих покрасневших глаз? Впрочем, оттого, что глаза налиты кровью, вряд ли предметы будут казаться красными, правда, Мицу?
Я запрокинул голову. Деревья высятся черными исполинами, и создается иллюзия, что они теснят тебя с двух сторон, но узкая полоска серого неба розовеет – и это не иллюзия.
– Закат, вот и все. А кроме того, глаза у тебя уже не красные.
– Я ведь, Мицу, всю жизнь прожила в городе, и у меня не выработалась способность воспринимать этот цвет как цвет заката, – оправдывается жена. – Серый цвет, смешанный с красным, – так выглядит цветная фотография мозга, которую я видела в медицинском справочнике.
Жена все еще блуждает в кругу, ограниченном грустными воспоминаниями: от стриженой головки ребенка, ехавшего в автобусе, к головке нашего сына, а потом к поврежденному содержимому черепной коробки. Из ее глаз совсем исчезли признаки опьянения, и теперь, уже не налитые кровью, они превратились в две темно-серые впадины. Кожа на ее лице сплошь в мелких чешуйках, как листья кипариса. Когда все это вихрем пронеслось в моей голове, я ощутил во рту соленый вкус страха.
Как разъяренный зверь, взметая землю и сухие листья, на нас летит «джип». Приближение «джипа» восстановило перспективу, и я освободился от чувства, будто топчусь на месте.
– Така приехал!
– А где же «ситроен»? – с сомнением спросил я, осаживая жену, в голосе которой неподдельная радость, хотя и сам в стремительно летящем «джипе» увидел проявление характера долгожданного головореза Така.
– Это Така, Мицу, – убеждала меня жена.
«Джип» в пяти метрах от нас, взметнув облако краснозема, ткнулся носом в заросли сухой травы у обочины, проскреб крылом по дереву и встал, а потом на той же скорости помчался назад и наконец, перестав метаться, остановился. Жена сразу же выскользнула из-под моих рук, которые я раскинул в стороны, чтобы защитить ее от мчавшегося на нас «джипа», и они повисли плетьми. Я надеялся, что Такаси, который, свесившись с сиденья, высунул голову, не заметил этого.
– Привет, Нацу-тян, привет, Мицу, – беззаботно поздоровался с нами Такаси, похожий на пожарного в резиновом дождевике с капюшоном, свисающим на плечи.
– Спасибо, Така, – улыбнулась ему жена, к которой вернулось оживление, утраченное в автобусе.
– Мост, говорят, разрушен?
– Угу. Наш «ситроен» кое-как добрался до деревни, но гнать его снова сюда, чтобы встречать вас, – этого бы он не вынес. Одолжил «джип» у лесничего. Он еще помнит меня и в придачу к «джипу» дал резиновый дождевик, – с простодушной гордостью сказал Такаси. – Ты, Мицу, садись сзади. А Нацу-тян удобнее будет впереди.
– Спасибо, Така.
– Вещи переправит Хосио. Главное – перетащить их через мост, а уж на той стороне можно воспользоваться «ситроеном».
Говоря это, Такаси с вернувшейся к нему осторожностью, так же как он вел машину до встречи с нами, тронул «джип».
– Как Дзин?
– Когда я увидел ее, я был потрясен. Тело ее кажется просто ужасным, но зато лицо – молодое и приятное. Среди деревенских женщин ее возраста она даже привлекательна. Ха-ха! Ведь она была беременна последним ребенком уже после того, как стала толстеть, значит, ее мужу нравилась жена, весившая свыше ста килограммов.
– Жизнь ее, видимо, ужасна?
