На следующее утро, когда я еще лежал, жена принесла мне завтрак и рассказала про ночное происшествие; в ее словах, мне показалось, звучала неприязнь к насилию, принявшему такую отвратительную форму. Парень, нарушив уговор футбольной команды, выпил бутылку водки, которую он тайно принес из универмага, и, зазвав Момоко в дальнюю комнату, попытался овладеть ею. Момоко, простодушно позволившая пьяному среди ночи завлечь себя, была в вечернем платье, как у проститутки, которое она выбрала в универмаге. Парень, спьяну ошалев, набросился на соблазнительную городскую девушку. Когда Момоко начала бешено сопротивляться и подняла дикий крик, ему это показалось настолько невероятным, что он не смог избавиться от своего недоумения даже после того, как Такаси стал его избивать. У потрясенной Момоко началась истерика, она забилась в угол дальней комнаты, улеглась там, повернувшись к стене, и утром не встала. Выбросив вечернее платье, виновное в таком ужасном событии, она надела на себя всю одежду, какая только у нее была, и, вооружившись палкой, притаилась в своем углу.
Направляясь в амбар, жена заметила в вытоптанном снегу брошенную во дворе металлическую палку изгнанного парня с фамильным знаком «свет».
– Судя по звуку шагов, я думаю, он ушел в лес. Интересно, куда же он направляется?
– Не собирается ли он, пройдя лес, выйти к Коти? Ведь во время восстания восемьсот шестидесятого года молодые ребята, предавшие своих товарищей и изгнанные за это, бежали в лес, – сразу же нашла жена несколько фантастическое объяснение. И я почувствовал, что она жалеет Момоко меньше, чем провинившегося парня.
– Ты говоришь так потому, что не знаешь, как опасно заходить в чащу леса. Идти по лесу снежной ночью – верное самоубийство. На тебя слишком подействовал рассказ Така о восстании, – сразу пресек я романтический вздор жены. – Хоть его и выгнали из футбольной команды, это ведь еще не значит, что он должен уйти из деревни, верно? Така не имеет возможности принудить его к этому. Совсем не исключено, что прошлой ночью, когда Така избивал бедного парня, слишком прямолинейно истолковавшего бессознательное кокетство Момоко, возможно, самого Така ребятам следовало избить до полусмерти и изгнать из своей компании.
– Мицу, помнишь слова Хоси, плакавшего тогда в аэропорту? Ты просто не понимаешь теперешнего Така, не знаешь его, – возразила жена убежденно. – Росший рядом с тобой наивный малыш Така прожил жизнь, какой тебе не постичь, да и не представить никогда.
– Но даже если парень и оказался в безвыходном положении, чувствуя, что не может оставаться в деревне после того, как его изгнали из команды, возглавляемой Така, то от восемьсот шестидесятого года нас ведь отделяют уже более ста лет. И беглецы имеют возможность направляться по прекрасной дороге к морскому побережью, верно? Зачем же ему понадобилось бежать в лес?
– Парень понимает, что разгром, учиненный в универмаге, – преступление. И если бы он пошел в соседний город, его бы, возможно, арестовала полиция, которая, безусловно, наготове – королю супермаркета уже, наверное, сообщили нанятые им люди. Во всяком случае, он мог этого опасаться, правда? Видимо, ты действительно не представляешь себе психологическую сплоченность ребят из футбольной команды, их внутреннее единство с Така.
– Я совсем не считаю, что если я родился в деревне, то до сих пор существуют узы, связывающие меня с ней, и что благодаря им я прекрасно понимаю деревенских ребят, скорее наоборот, – сказал я, немного отступая. – Я объективно высказал мнение благоразумного человека. А если в результате пропагандистских манипуляций Така ребят из футбольной команды охватил массовый психоз, то, естественно, мои благоразумные рассуждения ничего не стоят.
– Оттого что это не касается тебя, Мицу, не следует все упрощать, называя психозом. Ты сам, когда твой товарищ покончил с собой, не упрощал ничего, не делал подобных обобщений, верно? – упорно и неотступно преследовала меня жена.
– Ладно, посоветую Така послать в лес поисковый отряд, – капитулировал я.
