Я неслышно прохожу к своему столу. Чистая стопка бумаги лежит на нем, и на верхнем листе моим крупным, свидетельствующим о таланте почерком написано одно лишь слово «План». Все, что мне осталось. Я сижу, надавив пальцами на веки, и в голове у меня сама по себе звучит совершенно идиотская, неизвестно откуда взявшаяся – я и не пел-то ее никогда – песенка: «А мы ребята, да, мы ребята семидесятой широты...» Что же это такое со мной делается?
– Алеша, – говорит Рита. Я отрываю руки от глаз: она улыбается. – Вы вошли тихо, как призрак. И сидите тоже, как сомнамбула, с трагическим видом. Даже страшно стало... А вам, между прочим, звонили... несколько раз... какая-то женщина... с очень милым голосом...
– Это не женщина, Рита, – говорю я, – это мама.
Она смотрит на меня внимательно, и в голубых ее с прожилками глазах появляются прыгающие искры, их становится все больше и больше, и вот я уже не вижу ее зрачков, а одни только лучи, пульсирующие и искрящиеся.
– Я знаю, что мама, – смеется Рита, – а почему всегда мама, почему вам не звонят женщины, а, Алеша?
– Действительно, почему? – Я смущенно тру ладонями виски. – Как странно, Рита, я сегодня целый день ломаю голову над этой проблемой. Правда, в иной формулировке, несколько отвлеченной. А вы, как Кандид, простодушным вопросом все поставили на свое место. Почему не звонят? Я ведь понимаю, ваш вопрос риторический – вы спрашиваете у меня то, что сами прекрасно знаете. Вам хочется меня сконфузить. Вам любопытно, как я выйду из положения. У нас во дворе был дурачок Женя, главный сумасшедший нашего переулка, так бабы всегда спрашивали его, не собирается ли он жениться. Это была нестареющая шутка. Смотрите, я уже выполнил все, что требуется от безумца, – я смутился. Я не знаю, что вам ответить. Вернее, может быть, и знаю, но не умею, как говорили в старину. Я так смутился, что даже покраснел. Я чувствую, что покраснел. Смейтесь. Что же вы не смеетесь?
Звонит телефон. Это тот самый требовательный, уверенный звонок, но которым я безошибочно узнаю Ритиных знакомых.
– Снимите трубку, – говорю я ей, – а то вам, как и мне, никто не будет звонить.
Я не слышу, о чем она говорит. Может быть, что-нибудь счастливое и путаное, а может быть, современное, односложное. Телефон убил эпистолярную культуру, а своей собственной не создал. «А», – «Да», – «Угу», – «Ага» – вот и все общение душ. Говорят, Поэт не любил и не умел разговаривать по телефону. Ему был странен собеседник, глаз которого он не видит. Его время тянуло к карандашу – записать мысль, заметить чувство. Ах, это все совершенно не для тематического плана, это все для книги, которую я собираюсь сжечь. Я поднимаю голову – Риты нет в комнате, и на вешалке нет ее дубленки, только мое студенческое пальто. Она ушла не попрощавшись, испугавшись моих прозрений. Вот еще одна стратегическая ошибка – нельзя всерьез отвечать на лукаво поставленные вопросы. Вообще всерьез надо лишь составлять тематические планы – вот занятие для неудачливых честолюбцев: в нем все по существу, в нем нет места ни насмешке, ни иронии. Весь свой неизрасходованный пафос, весь жар души, всю мучительную фантазию я вложу сейчас в этот официальный методический документ. Это будет чудо канцелярского жанра – план планов, почти как «песнь песней».
Звонит телефон. Как только начинается творчество, тебя непременно отрывают, даже если творчество сугубо методическое. Незнакомые, странные звонки, долгие и нежные. Кто может звонить по делам в такое время, а Рита своего звонка дождалась. Нет, очень странные звонки. Я не хочу подходить к телефону, чтобы не переживать дополнительного унижения – человек так одинок, что даже когда ему звонят, звонят не ему, просто-напросто не туда попадают. Нет, я решительно никогда не слышал таких звонков – от них щемит сердце.
Я встаю и медленно, все еще надеясь, что звонки прекратятся, иду к телефону. Я снимаю трубку.
– Алеша, – слышу я голос, – это не мама, это я, Рита.
Заметки
[
←1
]
Искусство любви (латин.).
