Но, если я не ошибаюсь, ваши капитаны предоставили вам женщин, как плату за измену! Они хотят, таким образом, восстановить вас против меня! Договор ясен и теперь ваше дело, солдаты, сдержать обещание!.. Нападите на меня, если у вас хватает храбрости!.. Убейте меня скорей, раз я почти один между вами!.. Ну, нападайте!.. Только меня опрокинуть не так-то легко, как негритянку; вы все уже дрожите от звука моего голоса, как стекла окон!.. О, я не боюсь ваших пьяных челюстей, зазубренных и пахнущих вином, как горшки в кабаке!.. Что касается ваших ног, ослабевших от похоти, то они едва могут служить вам шваброй, чтобы чистить загрязненную палубу моих кораблей!.. Отвечайте мне! Нападайте на меня! Тем хуже для вас… Слушаться меня! Прочь отсюда я больше не хочу попусту тратить силы моих легких… Довольно моих плевков!.. Тьфу!.. Пошли прочь!.. Бегите передо мной!.. Идите и сами оденьте на руки и на ноги цепи и дайте отдых своим гнилым телам, рабы публичных домов!..
При этих последних грохочущих словах, в гулком овраге раздался подземный шум, ревущий прилив и отлив крупов и кричащих голосов, которые толкались, как гранитные скалы, и тут и там искали выхода, с трагическим смятением ночного пожара.
Пар дыханий и клубы пыли медленно поднимались к небу высясь над верхушкой вала, где косые лучи солнца окрашивали их в розовый цвет невыразимой грусти.
Мафарка-эль-Бар с поднятой головой, сверкая палашом, бросился в след за беглецами, пустив галопом Эфрита, передние ноги которого падали, как два молота, на округленные спины и на поднятые ноги этой текущей толчеи… Он следовал за ней по пятам, из канавы в канаву, из галереи в галерею, под звонкими сводами большой закрытой дороги, в глубине которой слышались яростные и жалобные урчания…
Тогда Мафарка замедлил аллюр и стал слушать, как утихают под сводами шумы землетрясения; потом он вместе с Магамалом разразился громким смехом:
– О, толпа бунтовщиков не представляла из себя больше никакой опасности, так как следуя своему естественному наклону, как воды наводнения, она втекала неизбежно в проломы казематов и подземных коридоров, чтобы попасть в прочные дворы казарм.
Действительно, когда последний беглец переступил порог Гогоруской потерны, Мафарка поднял руку и громко закричал, окликивая неподвижно стоящего на верхушке башни часового, горящего, как факел, под лучами заходящего солнца. Тотчас же обе бронзовые створки закрылись, и два всадника повернули, чтобы въехать в низкий квартал города.
Галопируя, они принуждены были частенько нагибаться, чтобы не стукнуться о пузатые балкончики домишек, украшенных веселыми арабесками.
Но Эфрит и Асфур так хорошо знали этот безвыходный лабиринт извилистых улиц, что скоро всадники перегнали бесконечные вереницы верблюдов, горбы которых нагруженные солью, асфальтом или травами, монотонно колебались, как лиственные ветки при ветерке. Их жвачные морды плыли почти вровень с окнами, далеко от маленьких верблюдовожатых, закутанных в коричневую шерсть.
Эти не удостоили ни одним взглядом Мафарку и Магамала, которые принуждены были внезапно перевести лошадей на шаг, под низким сводом, в дымном полумраке, где смутно двигались лица, покрытые серыми струпьями, и руки, разъеденные белой чешуей.
Это были нищие; почти все прокаженные и чесоточные, спящие рядом с блуждающими собаками, пригвожденные усталостью и покрытые мухами, подобно падали; но их ужасный запах лаял за них, лучше их самих, ударяя в лицо прохожим.
И это зловоние, бешеное, зернистое, хриплое и горячее вместе, зловоние, в котором резче всего различался жирный пот, убаюкивало раскаленную похоть их мечтаний, сожженных самумом[48] и пылью.
– Брат! – сказал вдруг Мафарка – мне необходимо сегодня же вечером иметь грязные лохмотья нищего… В конце концов, достаточно старого передника: я сам довершу маскировку.
– Мафарка, – ответил Магамал, – они будут у тебя сегодня вечером.
Они замолчали от толчков лошадей. Эфрит и Асфур быстро заносили всадников через зигзагообразные покатости к площади крепости.
Когда они проезжали мимо стенных зубцов и амбразур, город Телль-эль-Кибир необъятно раскинулся перед их взорами; раскинулся с тысячью минаретов, плавающих в лазури.
За валом солнечный диск освободил свою красную голову из кошмарного савана кровавых облаков, которые его окутывали, и нырнул на запад.
Море, освободившееся, наконец сладострастно вздохнуло под большим ветром желтоватых лучей в то время, как атмосфера, иссеченная золотом, огромная и томная, рассыпала массу длинных, беспорядочных, кричащих и трещащих, душащих и похотливых волос африканской ночи.
Мафарка жестом отогнал их далеко от своих глаз и сказал:
– Магамал, как раз сегодня ночью ты должен пойти к божественной Уарабелли-Шаршар, открыть свадебное ложе которой ты еще не удостоился!
– О, счастье подождет на ее устах меня до завтра… Я не хочу, чтобы сражались на валу без меня, и предпочитаю не спать эту ночь, лежа на спине наверху Гогорусской башни, этого ужасного гнезда звезд, которые могут даже у мертвых задеть чувство честолюбия!..
