Даг, как и многие, впервые видит этого человека. До сих пор доктор Салаев по большей части мелькал в отдалении, ничем не проявляя себя. Вход в клинику, где он в основном пребывает, для всех, кроме Гремлина, был категорически воспрещен. Да никто особенно и не жаждал узнать, чем там в действительности занимаются. Вблизи доктор выглядит весьма респектабельно: идеально белый халат, галстук, аккуратная академическая бородка, на холеном лице – очки в золотой оправе, поблескивающие от света ламп. Вместе с тем Дагу почему-то кажется, что этот образ врача, солидного, внушающего пациентам доверие, доктор Салаев долго и тщательно создавал.
Содержание же его тридцатиминутного выступления сводится, по сути, к тому, что современная фармацевтика и связанные с ней физиология и биохимия мозга за истекшее десятилетие совершили настоящий революционный прорыв. Синтезированы и вводятся в практику препараты, о которых мы и помыслить ранее не могли. Препараты, ускоряющие физические реакции человека, препараты, резко интенсифицирующие процесс мышления, препараты, позволяющие превратить обычного человека чуть ли не в гения. Не все из них, конечно, изучены до конца, вкрадчивым баритоном поясняет доктор Салаев, но уже самые первые результаты вполне можно определить как феноменальные. Разумеется, никакого принуждения здесь не будет, говорит доктор Салаев. Фармакологическая активация – дело исключительно добровольное. Но вы посмотрите, что происходит с миром: на кого еще надеяться людям, нашим соотечественникам, россиянам, если отступят те, кто сейчас обращен лицом к будущему. Не следует оглядываться назад: там нет ничего, кроме тлена прошлого, надо идти вперед, открывая человечеству новые горизонты. Вспомните слова президента Кеннеди, сказанные, кстати, тогда, когда Америка тоже находилась на перепутье: не спрашивайте, что ваша страна может сделать для вас, спрашивайте, что вы сами можете сделать для своей страны…
Доклад доктора выслушивается в полном молчании. Вопросов ни у кого нет, только Агата, когда все начинают расползаться по своим рабочим местам, шепчет Дагу:
– Весной он говорил то же самое. Правда, приводил тогда из Кеннеди две цитаты. Вторая: изменения – это закон жизни. Тот, кто смотрит лишь в прошлое и в настоящее, пропустит будущее…
– И что? – не понимает Даг.
Агата поднимает ладони и медленными круговыми движениями трет виски. Словно пытается размазать скопившуюся в них боль.
– В этом – суть… Мы не должны пропустить будущее…
В ту же ночь Даг проваливается в очередной трансцензус. Снова – переулок с нежилыми домами, зияющими разбитыми окнами, снова – пятна хищного коричневатого мха на стенах, снова – лезвия жесткой травы, пробивающиеся из разломов асфальта. Но есть и разница: теперь он идет не один, а вместе с Агатой. И движутся они не к Загородному проспекту, но, сворачивая под мрачную арку длинного проходного двора, оказываются на задниках сада, теперь более похожего на болото, перебираются через поваленную ограду и таким образом проникают на внутреннюю территорию Флигеля. Вся она выше щиколоток залита мертвой водой, из которой торчат страшноватые скелеты кустов. Под резиновыми сапогами хлюпает грязь. Агата говорит что-то, поводя чуть вперед дулом калашникова. Слов Даг не слышит, но понимает, что она призывает его быть осторожным. Флигель торчит из воды, как храм, где молились неведомым и уже забытым богам. Хотя почему неведомым, думает Даг. Мы здесь возносили молитвы будущему. И жертвовали ему своими жизнями. Входная дверь наполовину распахнута, завязла, вероятно, нижней кромкой в земле. В вестибюле тоже стоит пленка темной воды. Отражается в ней свет их фонарей. Агата достает из рюкзачка плоскую кисть, жестяную банку в слезных потеках краски, открывает ее и, обмакнув туда кисть, роняя тягучие капли в воду, торопливо – пишет прямо на стене, кровавыми буквами:
«Останься здесь».
Ставит громадный восклицательный знак.
– Что это означает? – хочет спросить Даг.
Однако Агаты рядом с ним уже нет. Единственное: за дверью, где-то достаточно далеко, раздается плеск тяжелых, равномерных шагов.
Это около четырех утра. Даг видит зеленоватые фосфоресцирующие стрелки будильника. Он лихорадочно одевается, осторожно приоткрывает дверь – в коридоре, под лампами дневного света, покоится сонная тишина. Паркет поскрипывает, но все же скрадывает шаги. У комнаты Агаты он останавливается и тихонечко скребет ногтями по прямоугольной филенке. Потом так же, ногтями, слегка постукивает по ней. Прислушивается – изнутри ни звука. Тогда он осторожно приоткрывает дверь и даже при слабом свете, проникающем из коридора, видит, что постель Агаты не тронута: гладкая белизна подушки, аккуратно, без единой морщинки застеленное одеяло.
Комната крохотная, и одного взгляда достаточно, чтобы убедиться – Агата исчезла.
Он все чаще ловит себя на мысли, что напрасно позволил закрепиться за собой кличке Гремлин. Гремлины – злобные инфернальные существа, жрут все живое, аналог нынешнего коронавируса. Возникают отрицательные коннотации, тень которых ложится и на него.
