Она отчаянно мотает головой. Демонстрирует скромность, непритязательность, хотя, может быть, просто так взвинчена, что ей не до еды.
Тем не менее я быстренько настругиваю десятка два канапе с сыром и колбасой, укладываю поверх дольки маслин, втыкаю в них зубочистки.
Вот такой у меня дома изыск.
– Давай излагай… Нет-нет, сначала допей, расслабься, а то будешь спотыкаться на каждом слове.
– Вкусное вино, – говорит она.
Еще бы! Приторно-сладкий парфюм, который сам я на дух не переношу. Держу пару бутылок как раз для подобных случаев.
– Так какая прошивка тебе нужна?
– «Ван Гог», – отвечает она.
Ну конечно – «Ван Гог». Об этом я тоже мог бы догадаться и сам. «Ван Гог», «Гоген», «Гойя» и «Сальвадор Дали» – четыре прошивки, лидирующие сейчас на рынке. Их заказывают чаще всего. Хорошо еще что не «Рафаэль», «Дюрер», «Босх» или «Леонардо да Винчи». Правда, у Леонардо слишком мало живописных работ, чтобы реконструировать по ним качественную ментограмму.
Я картинно поднимаю брови:
– Это довольно дорогая прошивка.
На самом деле стоит она гораздо меньше, чем та, что я сделал будущему депутату. Но ведь всегда полезно поднять ценовой барьер. Арина на мгновение спотыкается, а потом, преодолевая смущение, говорит, что у нее денег нет. При этом смотрит на меня так, что и без слов становится ясно, как она собирается расплатиться. Краснеет она очаровательно. Кстати, редчайший случай – девушка, которая еще не разучилась краснеть. Или это я сам уже начинаю слегка воспарять, поддерживаемый токами коньячного жара? Ну и пускай! В конце концов отдых есть отдых, а после вчерашнего гонорара я могу позволить себе мелкую благотворительность.
– Тебе сколько лет?
– Двадцать четыре.
Ого! Я думал, поменьше.
– Ладно, показывай, что у тебя есть.
Арина вытаскивает из сумочки мини-проектор и развешивает на стене десяток своих работ. Я задергиваю шторы, чтобы голограммы были лучше видны: на всех изображен Петербург. Петербург солнечный, Петербург в хмуром дожде, Петербург в сумерках, Петербург летний, в свете белых ночей… Выбор темы понятен: один из отборочных туров для «Карусели» будет происходить именно здесь, да и прошивка, если ставить ее в Петербурге, обходится гораздо дешевле, чем в очумелой от денег Москве.
Дело, однако, не в этом.
Я прикрываю глаза, сижу так пару секунд, потом медленно поднимаю веки.
Ничего не меняется.
– Да, – говорю я, – в тебе что-то есть.
И хрипотца голоса, внезапно пробившаяся изнутри, по крайней мере для меня самого подтверждает этот экспертный вердикт.
– Ты не гений, но в тебе что-то есть. У тебя пейнтер какой? «Глазунов»?
– «Глазунов»…
– Знаешь, я скачаю тебе одну утилиту, поставишь ее на свой «Глаз», надеюсь, сумеешь. Он будет возражать: дескать, с базовой программой несовместимо, но ты все равно инсталлируй, ничего, разжует…
– И что?
– Посмотришь, как это будет выглядеть в новой редакции.
Она распахивает глаза:
– Спасибо…
Конечно, у нее «Глазунов», простенький, самый дешевый пейнтер российского производства. Определить это нетрудно. У каждого пейнтера есть свои технические особенности: у «Сезанна» – «наплывающая перспектива», у «Дали» – «текучесть» линий, граней и форм, у «Гойи» – акцентированная графика светотеней, у «Поллока» – деструкция конфигурата, «ускользающий смысл»… «Глазунов» же, хоть сфумато делай на нем, всегда чуть-чуть лакирует изображение. На исполненной им цветовой поверхности обязательно проступает пошловатый затирочный блеск, профессиональный прошивщик это сразу же замечает.
Но опять-таки дело не в этом.
Я глубоко вздыхаю и, как бы действительно воспарив над собой, объясняю ей, что прошивка, особенно под Ван Гога, это вовсе не то, что ты думаешь. Не то, что написано в рекламных брошюрках типа «Как стать богатым и знаменитым за два часа» или «Художественное ментоскопирование: найди свой талант». Прошивка вовсе не делает человека гением. Она привносит в него не талант, как многие полагают, а лишь техническое мастерство. Причем это чужое техническое мастерство, созданное тем гением, который данное мастерство породил. А оно от начального гения не отделимо. Прошивка даст тебе рисунок, колоратуру, мазок, даст чувство цвета и композиции, которыми обладал Ван Гог. Но тут есть одна тонкость, брошюры о ней не пишут: ты уже никогда не сможешь вырваться из этих координат. Для этого тебе придется стать талантливее Ван Гога, растворить его мастерство в себе, а не наоборот. Вот в чем тут риск: тот, кто прошился, уже не сделает ничего своего, он будет – с некоторыми несущественными вариациями – повторять художественный исходник. Причем это дорога с односторонним движением. Трансформация анизотропна: прошивка «Ван Гог» полностью сольется с твоей ментограммой, их нельзя будет отделить друг от друга. Ты понимаешь? У тебя не будет пути назад.
Вот о чем я ей говорю.
