Предыстория мира, который сломался. За несколько дней до начала критических событий. Лето, которое не закончилось, потому мы перестали делить год на сезоны. Человек, который запутался, потому он связан только с собой. Час за часом мы идём к окончательной усталости.
Он крутил педали в среднем темпе, стараясь не покидать передним колесом ту часть колеи, что пешеходные люди использовали в качестве тропинки. Земля на ней была серой от пыли. Стёршаяся, как говорили в детстве – лысая – покрышка наматывала пыль на обод и стряхивала её о переднее крыло. Велосипед, имевший неопределённый от производства цвет, стал серым, как цвет здешней земли. Бездождный период продолжался две недели. Может и была земля рождена чёрной от чернозёма или рыжей от глины, или ещё какой-то – жирной, ржавой – это время прошло. Пыль съела все цвета. Оборот колеса поднимал только самую нежную часть пыли земли, не слежавшийся верхний слой, фату, пудру. Что-то такое мелкое, что должно быть то был слой мёртвых клеток насекомых или обронённая пчёлами пыльца. Что там под первичным слоем, какая магма, какие сокровища, велосипед не успевал узнать. Рама несущая тело долговязого мужчины, давила на колёса, а те, катились каким-то своим круглым образом. Главное, что не сваливались с тропки-колеи. Оборот, ещё метр, новый пыльный метр. Ещё и далее по затейливой изгибистой прямой.
Взгляд седока, прикованный к тропинке-колее, повтором возвращал прежнюю мысль. Подобно обороту колеса, мысль приближалась каждые несколько секунд куда-то вперёд, к носу или глазам. В какую-то решательную зону головы, там зависала на мгновение и отступала вновь в другую, боковую часть, а может и заднюю. Но словно маятник, как то колесо, мысль возвращалась непременно. Мысль была такая простая, односложная, что вращаться было и нечему. Упала бы и лежала на дне головы. Но именно её простота, лёгкость, позволяла ей вращаться, возвращаться, превращаться и всё снова. Мысль за время в пути, за километры велодороги, растеряла все свои сложности. Стёрла о внутренности головы седока свои лишние части, отломила от бесконечного круговорота свои ненужности, рябости и щербины, и, теперь была лёгкой, однозначной. Мысль-слог. Мысль-капля. Мысль-выдох. Она могла б упроститься ещё сильнее, так чтобы и второму человеку было её не пересказать. До этого не дошло. Мужчина не давал ей того. Он периодически прочитывал мысль, подробно, будто слово в заголовке. Вывеску магазина. И он не терял окончательно смысла. Не давал упроститься до потери содержания. Мысль оставалась. Мысль была простой и была она про то, что человек очень устал.
Он больше не может крутить эти педали. Мысль же возвращалась с оборотом колеса. Оторвать взгляд от части шины и пыли казалось было нереально. Он тотчас же упадёт. Устал. Крутить медленнее – не вариант. Он упадёт. Крутить быстрее, из каких-то незнамо где припасённых сил – не вариант. Он упадёт, съедет с колеи и упадёт. Привстать и посмотреть прямо, вперёд, по ходу колеи, далеко ли до автобусной остановки? Не вариант. Точно упадёт. Руки не держат руль, колени не выпрямляются, стопы свисают с площадок педалей. Не вариант. Не вариант… Чтобы он не предпринял, отличное от наблюдения за вращением колеса, всякое иное действие, кроме дышать и смотреть, приведёт его к падению. Тогда человек остановился и то ли спрыгнул, то ли сшагнул с велосипеда и накренившись к земле, под странным углом, коснувшись земли пальцами, опершись на неё ладонями стал нагибаться дальше. Не дожидаясь своего полного падения, он сел на тропинку, затем завалился на бок и выпрямился на траве. Падение самостоятельное предотвратило падение под гнётом обстоятельств. Оказавшись на земле, он познал, что она неровная. Трава скрывает множество мелких комьев и ложбинок, нор и дыр. Тело мужчины, относительно симметричное и упругое не нашло конгруэнтности на земле. Лежать было неудобно. Неровно. Он ёрзал и подбирал колени, пока не замер в новом лучшем положении. Сполз и адаптировался. Оказавшись в продолговатой узкой ямке, повращал плечами чтобы устроится удобно и когда выпрямил ноги и руки по швам, закрыл глаза. Он упал заранее, не ожидая последней силы, упал добровольно. Велосипед должен был тоже упасть. Вероятно, он слёг по другую сторону тропки-колеи. Он тоже устал и упал бесшумно. Ни бряканья звонка, ни шелеста цепи. Велосипед тоже лежал. Возможно до него легко было дотянуться рукой. Всегда ли велосипед был усталый? По своей жизни или только сегодня? Всегда ли ему хотелось падать? Или же ему передавалась усталость всадника? Сейчас, в любом случае, он где-то в метре рядом нашёл свой покой. Возможно ли дотянуться до рамы и педалей? Скорее всего. Но руки были по швам, глаза плотно закрыты и дыхание остановилось. Всадник велосипеда устал так, что решил не думать о возможности шарить рукой и искать велосипед. Он отпустил эту часть головы, велосипед-задумчивую часть, освободился. Не решал, само получилось. Он теперь будет лежать в этой странной ямке, которую не заметил из-за травы, лишь минуту назад стоя над ней. Всё потому что он слушал эту правильную мысль. Про то, что он очень устал.
