«Суперкрот» отказывается работать? Ничего, не таких уговаривали! Серёгин понял, что уговоры по типу «пряника» тут бессильны — значит, нужно пользоваться «кнутом», то бишь, пришло время стукнуть кулаком по столу. Пётр Иванович так и поступил. Стукнув кулаком по столу, он беззлобно, но обстоятельно пообещал, что Батон отмотает весь срок за содействие в похищении человека, если не выполнит поручение и не проникнет в гараж Зайцева. Батон заметно стушевался, съёжился на стуле и мигом «запел» другое:
— Я согласен!
— Ну, вот и молодец! — одобрил Серёгин. — Можете приступать, «Юстас»!
Батон вместо того, чтобы отчеканить: «Есть!», прогудел:
— Угу, — и был отпущен на относительную свободу.
Из кабинета он вышел, оглядываясь, а дверь назидательно скрипнула ему вслед:
— Работай, Батоша, или загремишь!
«Цыц!» — про себя огрызнулся Батон в адрес двери и пошёл по коридору туда, где был уготован ему выход, но с возвратом. В соседнем кабинете слышались некие звериные вопли, словно бы там играли анималистический спектакль, либо действительно, были звери. «Конячка и утак» — определил для себя Батон и побрёл дальше — разыскивать гараж Зайцева и подбирать метод, с помощью которого его будет легче всего вскрыть.
Пётр Иванович закончил совещание и отпустил всех его участников по делам. Муравьёв отправился вести протокол допроса Борисюка и Соколова, у Усачева подошла очередь заступать на дежурство. Казаченко уто́пал на оперативное задание — пытаться разыскать следы «призрачного» медвежатника, а Сидорову было поручено позвонить врачу Ивану Давыдовичу и справиться о здоровье Кораблинского.
— Иго-го-го!!! — ржал за стенкой Соколов.
— Кря-кря, кря-кря! — вторил ему Борисюк.
— Чёрт! — «подпевала» Маргарита Садальская.
Серёгин подумал, что надо будет потом дать «колдунье» задание — поработать с Кашалотом, с Чесноком и с Утюгом — а вдруг удастся побороть их склонность к вранью и узнать что-нибудь новенькое про «подземелье Тени»?
Закончив разговор с врачом Иваном Давыдовичем, Сидоров попрощался и повесил трубку. Эдуард Кораблинский ещё оставался Грибком. Вёл себя полудико: стульев не признавал, когда ел — сидел на полу. Ложку тоже не праздновал — обычно выбрасывал её и хлебал прямо из миски, как животное. Спать тоже пытался на полу, но его насильно укладывали на кровать. Иногда у Грибка — Кораблинского случались просветления: он вспоминал имена жены и дочки и просился домой. Но это длилось недолго — спустя несколько минут Грибок опять дичал и начинал петь:
— Ку! Ку! Ку! Ку! Ы-ы-ы!
— Всё ясно, — кивнул Серёгин, узнав о состоянии Кораблинского.
Маргарита Садальская уже ездила к Кораблинскому в больницу и пыталась снять с него гипноз. Кораблинский не поддавался и упрямо оставался Грибком, что весьма и весьма злило «киевскую колдунью». Обычно она возвращалась из больницы в состоянии «ядерного взрыва» и сразу же неслась в буфет — «накачиваться» кофе. В отчётах Садальской о Кораблинском чаще всего встречались такие слова: «Индивид по имени Грибок (Эдуард Кораблинский?) при погружении в состояние гипноза издаёт звуки, похожие на те, которые издаёт домашняя свинья». То бишь, хрюкал Кораблинский, вместо того, чтобы отвечать на вопросы и выходить из-под пагубного влияния воли «неведомо существа», которая заставила его из следователя превратиться в бомжа.
Сначала Пётр Иванович досадовал на бессилие милицейских гипнотизёров против «злых чар» «исчадий подземелья», но потом ему в голову пришла одна интересная мысль. А что, если и Ярослав Семенов мог оказаться среди бездомных, и ночует теперь в каком-нибудь полуразрушенном доме, или в канализационном колодце?! Получив свыше сие озарение, Серёгин, не мешкая ни секунды, разослал данные Ярослава Семенова по городским опорным пунктам — пускай ищут, это их работа.
В просторном дворе нового высотного дома по проспекту Ильича было безлюдно. Часы показывали полдень — самый разгар рабочего дня, когда взрослые «угорают» на работе, а дети «парятся» в школе. Заметенные лёгким холодным снегом скамейки пустовали, одинокие карусели скучали без детей. Только в беседке, стилизованной под избушку Бабы Яги, сидел, нахохлившись, один человек. Он поднял воротник коричневой неновой куртки, защищая шею и уши от нетёплого пронизывающего ветерка, несущего твёрдые, смёрзшиеся где-то там, в небесной вышине, скомковавшиеся снежинки. Посидев немного на месте и посчитав, сколько всего ворон гуляет по пустынной, словно тундра, детской площадке, человек выбрался из беседки и пошёл вглубь двора, к высившимся в отдалении элитным гаражам.
