Там дрались два пьяных мужика, привлекая всеобщее внимание. Один в клетчатой кепке и старом пиджаке, другой, с растрёпанными седыми волосами, одет в свитер с орлом. Ну, как дрались? Махали кулаками, иногда задевая друг друга, пыхтели и мычали.
— Как говорится, — спокойно произнёс я, обходя драку, — люди в Бекетовске настолько интеллигентные, что никогда не матерятся, а сразу лезут в драку.
— Тот дяденька матерился, — заметил Юля, когда мы садились в трамвай. — Которому нос разбили.
— Это от боли.
Ей я нашёл другую куртку, мою старую штормовку, которая лежала в шкафу у дядьки, а сам облачился в привычную джинсовку. И для себя я захватил старый чёрный рюкзак, плоский и удобный.
Внутрь я положил жёлтый китайский дождевик из полиэтилена, молоток с перемотанной синей изолентой рукояткой, моток китайского скотча, бельевую верёвку и старый советский складной ножик Ярика «Белка», которым он точил карандаши в школе. Клинок уже потемнел от старости и покрылся ржавчиной.
Небольшой дождь хлынул, когда мы уже сидели в дребезжащем трамвае на сиденье в голове. Людей внутри немного — время уже позднее, все сидят дома, а вечерами в городе гулять было не принято. Опасное это дело, такие прогулки, да и освещение в Бекетовске мало где есть, у города огромные долги перед энергосетями. Только центральные улицы худо-бедно освещались, на остальных ночью всегда была кромешная тьма.
— Что-то задумалась, — проговорил я.
— Да всё об одном и том же, — начала она и повернулась ко мне. — Но… спасибо, Лёша, правда. А то даже не знаю, что было бы дальше.
Я вот тоже не знаю. Пока ещё не всё выяснилось на этот счёт, надо разбираться и с этим.
Вышли за одну остановку до старинного лютеранского кладбища и быстрым шагом добрались до старого панельного дома. Райончик-то хоть и опасный, но воздух хороший, совсем рядом — густой сосновый бор. Главное — держаться в стороне от бульвара неподалёку, где круглые сутки кто-то трётся, а драки бывают каждый день, иногда даже с ножами. Хотя бы раз в месяц да увозили оттуда очередного жмурика.
В подъезде пили пиво какие-то пацаны и играли на гитаре, распевая песни Цоя нестройным хором молодых поддатых голосов, но они были к нам неагрессивные, веселились сами с собой.
Юлькина квартира была на третьем этаже, я сразу вспомнил дверь, обитую кожзамом, или, как его называли в шутку «кожа молодого дерматина». Жили они втроём — Юлька, её младший брат и отец, дядя Лёша, мой тёзка.
Крутого нрава был дядька, никому спуска не давал. Помню, в детстве так и норовил меня наругать, а то и наподдать, чтобы я не крутился рядом с его дочерью. А один раз, когда мне было тринадцать, я был на даче, и там он выстрелил в меня солью из ружья, думая, что я своровал у него малину.
Синяк на заднице болел долго и сошёл нескоро, но самое неприятное — я эту малину не воровал, а честно купил у бабки на станции и просто шёл с ней мимо. Но дядя Лёша в итоге признал, дал мне немного покататься на своём тракторе, купил мороженое и подарил старую воздушку-переломку. Воздушка так до сих пор где-то лежит у дяди Юры.
Другие тогда времена были и нравы. Случись такое сейчас, шум бы подняли на всю страну. А тогда все махнули рукой, мол, с кем не бывает.
Но от того крепкого мужика осталась только тень. В инвалидном кресле с точками ржавчины на металлических частях сидел высохший бледный мужик. Разобрал его паралич после инсульта, и серьёзно, врачи ничего сделать не могли. Не говорил, почти не двигался, но взгляд ещё живой.
— Папа, привет! — сказала Юля, заходя в комнату, и затараторила: — Помнишь Лёшу? Вот он, в гости пришёл. Витя, ты чай будешь?
— Угу, — не сразу отозвался болезненно худой, бледный парень, сидящий за столом у стены, поправил очки и отложил учебник.
Они втроём жили в этой однушке. Ситуация у них непростая — отец парализован, младший сын, этот неразговорчивый пацан с тёмными синяками от недосыпа под глазами и с торчащими в беспорядке волосами, учится на втором курсе медакадемии, и учёба у него идёт трудно, поэтому Юлька крутится за всех.
Брат с сестрой ушли на кухню, я остался в комнате. Вдоль стены стояла вечная югославская стенка, у окна — привычный всем раскладной стол, но у него разложена только одна створка.
Телевизор включён, там показывали Аншлаг, на стене о чём-то беседовали и смеялись Петросян и Регина Дубовицкая. Стол завален учебниками, но есть пара художественных — чуть в стороне лежал «Дневник Лоры Палмер», который наверняка читала Юля, и советская книжка с потёртой обложкой «Повесть о настоящем человеке». Девушка явно читала её отцу вслух, это вроде была его любимая книга.
— Здрасьте, дядя Лёша, — сказал я. — Давно к вам не заходил.
Он очень внимательно посмотрел на меня и отвёл глаза. Взгляд усталый, но ясный, трезвый и умный. Я проследил, куда он так устало смотрит, и догадался.
— На другой канал переключить? — спросил я.
Ответа не было. Но когда я переключил с «Аншлага» на ОРТ, как тогда назывался Первый канал, в глазах мужика появилось оживление. Там показывали новости, но ему хватило и этого.
