Я почувствовал конвульсивные движения, от которых затряслось дерево, услышал что-то похожее на хрип… потом через минуту все стихло.
Я не решался пошевелиться, не решался открыть глаза и притворился, что сплю, поскольку заметил папашу Шиверни — Вы его знаете: это надсмотрщик, — направлявшегося в мою сторону; я слышал приближающиеся шаги; наконец я почувствовал сильный удар ногой в бок.
“А! Что случилось, где остальные?” — спросил я, оборачиваясь и делая вид, что просыпаюсь.
“А случилось то, что, пока ты спал, твой товарищ повесился”.
“Какой товарищ?.. О-о, правда!” — произнес я, словно совершенно не знал, что произошло.
Видели ли вы когда-нибудь повешенного, господин Дюма? Это безобразная картина. А Габриель был особенно ужасен. Надо полагать, он сильно дергался: лицо у него было страшно искаженное, глаза выпучены, язык высовывался изо рта, а сам он обеими руками вцепился в веревку, словно пытался взобраться по ней вверх.
Кажется, мое лицо выражало такое удивление, что все поверили в мое неведение и непричастность к делу.
К тому же, пошарив по карманам Габриеля, там нашли записку, которая полностью снимала с меня всякие подозрения.
Труп вынули из петли, положили на носилки, и нас обоих отвезли в лазарет.
Потом пошли предупредить инспектора. Все это время я сидел рядом с телом моего напарника, к которому был прикован цепью.
Через четверть часа пришел инспектор; он осмотрел труп, выслушал доклад папаши Шиверни и допросил меня.
Затем он собрал всю мудрость, на которую был способен, и вынес приговор:
“Одного — на кладбище, другого — в карцер”.
“Но, господин инспектор!..” — воскликнул я.
“На две недели”, — сказал он.
Пришлось замолчать.
Я боялся, что наказание удвоят: такое обычно случается, когда протестуешь.
Меня отсоединили от трупа и посадили в карцер, где я пробыл две недели.
Когда я оттуда вышел, меня спарили с Рваным Ухом, славным малым, Вы его не знаете, — этот, по крайней мере, разговаривает.
Вот, господин Дюма, все подробности, которые я передаю Вам с полным уважением, уверенный в том, что это доставит Вам удовольствие. Если я в том преуспел, напишите, пожалуйста, нашему доброму доктору Ловерню и попросите его передать мне от Вашего имени фунт табаку.
С глубочайшим уважением, сударь, имею честь бытьВашим смиреннейшим и покорнейшим слугой.Отмычка,пребывающий в Тулоне».В октябре 1842 года я снова проезжал через Тулон.
Я не забыл странную историю Габриеля Ламбера, и мне было любопытно узнать, действительно ли события развивались так, как описал их Отмычка.
Поэтому я собирался нанести визит коменданту порта.
К сожалению, он был заменен другим человеком.
