Таня Антоничева всегда очень переживала, что нет в ее жизни ни увлекательных страстей, про которые читаешь в книгах, ни скелета в шкафу, ни фамильных сокровищ… И вот однажды, в шутку предложив подруге избавиться от неверного любовника, Таня и подумать не могла, что ее слова обернутся страшной правдой. Кто-то отравил Сережу Углова. А тут еще новые напасти! В рабочий компьютер Тани неизвестный злоумышленник занес вирус, убита коллега и бывшая любовница Сергея. Порядочность и чувство вины не позволяют девушке оставаться в стороне от расследования. Но кто именно совершает эти странные и даже страшные преступления, Тане удается понять далеко не сразу…
«Или, по-вашему, на мне легче играть, чем на флейте?»
Я начну с разговора, произошедшего ровно за десять дней до события, столь неожиданно и странно всколыхнувшего мое привычное существование. Нет, я понимаю, что по современным меркам следовало бы начать сразу с трупа, а еще лучше — с нескольких, окровавленных и изрешеченных пулями. Они тут же всех заинтересуют. Я прекрасно отдаю себе в этом отчет, поскольку люблю детективы. Нельзя не посочувствовать, когда читаешь описание пробитой головы или продырявленной груди, кому бы они ни принадлежали. И все-таки… Все-таки самое страшное в мертвом теле не то, каково оно сейчас, а то, что совсем недавно оно было живым. Убийство любого человека представляется ужасным, однако, когда знаешь его характер, его планы, его слабости, наконец, то начинаешь сопереживать ему не только как существу одного с тобой физического строения, но и как, пусть не себе самому, но некоему центру внутреннего мира, почти равнозначного твоему. Убийца уничтожает целый мир, восполнить который невозможно. Впрочем, это, наверное, так очевидно, что не стоило упоминания. Итак, я начну с разговора…
— Когда я думаю обо всем этом, — упавшим голосом закончила Лилька, — мне хочется взять и его убить. Или ее. Я не валяю дурака, честное слово! Я все думаю о них и думаю.
— А перестать не можешь? — безнадежно поинтересовалась я.
— Перестать! — воскликнула моя подруга таким тоном, словно я по меньшей мере потребовала от нее раз и навсегда прекратить процесс дыхания. — Перестать невозможно. Я, когда ложусь вечером в кровать, то думаю о них и думаю, и не могу заснуть. А потом засыпаю, и они мне снятся. А когда просыпаюсь, то начинаю думать ровно с того места, на котором до этого отключилась, представляешь? Может, я с ума сошла, а?
— Влюбленность — форма сумасшествия, — мрачно пробормотала я.
Ситуация мне жутко не нравилась. Так не нравилась, что дальше некуда. Лилька никогда не была излишне уравновешенной, однако в подобном состоянии я видела ее впервые. А вижусь я с ней — дай бог памяти! — шестнадцать лет. Ну, точно! Десять лет в школе, потом пять с половиной институт, да еще полгода здесь, на работе. Вот и набирается весьма впечатляющий срок. Причем практически весь мы дружим. Женская дружба считается непрочной, но наша упорно держится и, я надеюсь, сохранится навсегда. Нет, я понимаю, что, когда Лилька выйдет замуж, она с головой уйдет в семью и я отступлю на задний план, только это вряд ли случится очень скоро, к тому же, думаю, менее интенсивное общение вовсе не обязано стать и менее глубоким. Можно быть близкими людьми, встречаясь редко, правда?
Я хорошо помню, как мы с Лилькой познакомились. Я явилась «первый раз в первый класс», заметила девочку, грустящую в одиночестве, и обратилась к ней. Девочка совершенно очаровала меня своим внешним видом. Она была маленькая и худенькая, но с огромной копной вьющихся волос. Волос, казалось, было больше, чем тела, и они разлетались в разные стороны. Именно так я почему-то представляла себе Дюймовочку из любимой сказки. Я сама была высокой и крепкой, с коротенькими тугими косичками — ну, никакой романтики!
— Меня зовут Таня, — представилась я. — А тебя?
— А меня Аэлита, — ответила Дюймовочка и горько шмыгнула носом.
Происхождения чудесного слова я тогда не знала, однако его необычное звучание показалось мне соответствующим облику одноклассницы. Нет, чтобы и меня назвали как-нибудь этак, а то Таня Антоничева — разве звучит? Каково же было мое удивление, когда я поняла, что Аэлита отнюдь не в восторге от собственного имени. Наоборот, оно является постоянным источником горя. В детском саду над ним смеялись, теперь начнут смеяться здесь. Вот почему девочка не идет к остальным, а жмется в углу.
— А если звать тебя просто Лилькой? — неуверенно предложила я. — Это, правда, не так красиво…
И тут я впервые увидела, как преображается Лилька, когда она счастлива. Ресницы резко вздрагивают, и под ними обнаруживаются огромные сияющие глаза. Это настолько неожиданно, что даже вздрагиваешь от удивления: да где ж они таились раньше?
— Лилька… — с восторгом повторила она. — У нас в садике была одна такая девочка. С таким именем. Я теперь буду, как все, да? Вот здорово! Слушай, а ты умеешь заплетать косички?
— Плохо, — призналась я. — Мне мама заплетает. А что?
— Помоги мне, пожалуйста! Пусть будет плохо, только чтобы заплелись. У меня резиночки с собой есть. А то одна я такая лохматая, а вы все вон какие аккуратные…
Несколько ошарашенная, я помогла Дюймовочке украситься кривыми расхристанными косичками, после чего мы отправились в класс и уселись за одну парту. Стремление подруги быть, как все, в корне противоречило моему собственному и тем выше поднимало Лильку в моих глазах. Она настолько особенная, что хочет стать обычной!
