— Надеюсь, Рихо не вылил его в окно, с него может статься. Скажи, что ты такое готовишь? Пахнет… впечатляюще.
— Мазь. Хорошо помогает при ожогах. Так что не кривите физиономию, ваше высокопреосвященство. Очень нужное снадобье в вашем деле — вдруг встанете слишком близко к костру на грядущей казни?..
— Я буду сидеть рядом с императором, так что — вряд ли. Хотя, в общем-то, это ещё хуже, чем у костра.
— Император!.. В моей земле такого султана зарезали бы через неделю после восшествия на трон.
— Надеюсь, Карла всё-таки не прирежут в ближайшие пару лет. Иначе получится, что Рихо зря старался, — усмехнулся в ответ Габриэль.
Он заглянул к целительнице ненадолго — задать мучивший его вопрос о видениях Рихо. Но уходить совсем не хотелось. Габриэль знал — Алима никогда не станет использовать сказанное при ней против него. Редкое качество среди тех, с кем кардиналу доводилось общаться. С ней он мог быть не бесстрашным Ледяным Мечом или ловким политиком, а просто собой. И иногда показывать неуверенность или страх. Последнего он не делал даже при Лавинии или Рихо, считая их ношу и без того слишком тяжкой. Но Алима и без того уже успела насмотреться на Габриэля в те дни, когда он сам казался себе омерзительно слабым. Тогда, как и теперь, он видел в её глазах понимание, а не жалость.
Порой Габриэль задумывался — изменилось ли бы что-то в жизни их семьи, если бы его безупречно аристократичная матушка была бы хоть немного похожа на бахмийскую чародейку, совсем недавно носившую рабский ошейник?.. Но тут же упрекал себя за такие мысли, считая их недостойными. Однако возвращались они частенько.
…Габриэль как сейчас помнил первый разговор с матерью после своего возвращения из госпиталя Обители. Тогда, в начале лета, в саду вокруг фиорского дворца цвели белые и ярко-жёлтые кустовые розы. Их крупные, слегка клонившиеся на стеблях округлые цветки свешивались прямо внутрь ажурной беседки из розового мрамора, а нежные лепестки устилали гладкие плиты пола.
Фелиция Фиенн, гордо восседавшая среди разложенных на резной каменной скамье белых атласных подушек, выглядела воплощением изящества в платье из бежевого шёлка, отделанном кружевом. Казалось, она не замечала эллианского зноя. Её бледное овальное лицо с тонкими правильными чертами не тронула даже тень румянца. Большие голубые глаза, которые не делала менее прекрасными тонкая сеточка окружавших их морщинок, смотрели на сына прямо и строго. А изящные серьги с крупными каплевидными жемчужинами и высокая причёска, из которой не выбивался ни один волосок, дополняли элегантный образ.
Для Габриэля же эллианский солнечный полдень был чересчур жарким, а запах роз — тошнотворно-сладким. Однако он внимательно слушал матушку, не позволяя вежливой улыбке исчезнуть с лица.
Голос у Фелиции был на редкость чистый и мелодичный. Но её манера изрекать каждое предложение, так, словно от этого зависели судьбы мира, сейчас казалась Габриэлю очень утомительной. А смысл речей — и вовсе столь же приятным, как нож под рёбра.
— …Я так и знала, что твой отец обязательно захочет тебя использовать! — Фелиция нервно сплела тонкие пальцы. — Даже сейчас, когда тебе… так недолго осталось! — выдохнув последнюю фразу, она поднесла к глазам белейший платочек.
— Я сам хочу отправиться в Эрбург. Там я смогу оказаться полезным Церкви. Отец тут абсолютно ни при чём.
— Ах, дорогой, — осторожно — чтобы не испортить причёску — покачав головой, Фелиция слегка надула губы, — я понимаю, что ты любишь своего отца!.. Но не стоит его выгораживать. Мы оба знаем, что Адриан за ужасный человек.
— Я и не собирался, — Габриэль постарался произнести это не слишком грубо, но понимал, что выдержка ему изменяет. Возможно, из-за чёртовой слабости, к которой теперь придётся привыкнуть. Или же — из-за того, что сегодня услышал, как «ужасный человек» сулил своим советникам золотые горы, если те сумеют найти средство от проклятия.
— Ну-ну, — Фелиция чуть нахмурила брови. — Хорошо, пусть так, мой милый. Только вот, Габриэль, я всё равно думаю, что было бы лучше, если бы ты отправился в монастырь. Я всегда знала, что грехи твоего отца не останутся безнаказанными, всегда!.. Но ты мог бы попытаться искупить их! А в имперской столице для тебя непременно окажется немало соблазнов. К тому же Адриан непременно втянет тебя в политические игры, помяни моё слово!..
Габриэль знал, что матушка привязана к нему куда сильнее, чем к остальным детям. Возможно, потому, что чуть не умерла, рожая его, о чём любила напоминать и мужу, и самому Габриэлю.
То, что она выжила тогда, Фелиция называла не иначе как чудом Создателя. И всегда мечтала, чтобы Габриэль посвятил себя Церкви. Правда, вот то, как он в итоге это сделал, Фелиции пришлось совсем не по вкусу. Но были вещи, в которых Габриэль не собирался следовать чьей-то воле, как бы ни любил матушку.
— Если бы я хотел стать монахом, я бы стал им ещё несколько лет назад, — спокойно ответил он. — И я никогда не позволю втянуть себя в то, что считаю дурным.
