Я знала, конечно, что в восемнадцать лет иные уже рожают третьего ребенка, но сама до сего дня была далека от нежных чувств к какому-либо представителю мужского пола. Из тех, с кем была знакома, конечно. Соседи по Бон-Пуа – слабогрудый сын сапожника Гийом, рыжий пуговичник Мишель, щекастый тестомес Оноре – никогда не воспринимались мной как объект желания. Остальные были еще хуже.
Черная кайма под ногтями, по пучку волос в каждой ноздре, стойкий запах плохо выделанной кожи, – то, чем обзаводился каждый обитатель нашего квартала по достижении шестнадцати лет – не способствовало пробуждению амурного интереса.
Анри был светел и лёгок, словно сказочный принц.
С ним я могла представить себя героиней любовной истории «Декамерона» – с сегодняшнего дня эта книга из потайного шкафа мсье Паскаля перестала казаться сборником сказок. Возможно, она могла бы стать руководством к действию.
За окном уже светало и пели птицы, когда я закончила свою молитву.
От долгого стояния затекли колени.
Оттянув корсаж, я обозрела предсказуемое отсутствие груди. Пересчитала ребра. От ключиц до пупка ничего не изменилось. Оставалась последняя надежда: просунув руку под корсаж, я проверила живот – вдруг удастся нащупать складку – хотя бы одну? О двух или трех я даже не мечтала! Но тщетно – на животе не было ни унции жира. Тощая, как ручка от метлы.
Однажды я нашла в у мсье Паскаля в потайном отделении секретера редкий и запретный товар – гравюры Раймонди, весьма вольного содержания. Мифологические герои и героини совокуплялись в разных позах. Помню, как горело лицо, когда я рассматривала рисунки, прислушиваясь к шуму за дверью. Геркулес нес на руках Деяниру, Ахилл – Брисеиду, сцепившись срамными местами. Едва ли не большая, чем стыд, меня тогда охватила зависть к прекрасным дамам, там изображенным – грудастые, обильные телом – из каждой можно было выкроить, пожалуй, троих таких, как я. После этой нечаянной находки – на следующий же день гравюры исчезли из тайника, мсье Паскаль то ли нашел покупателя, то ли перепрятал – я несколько недель налегала на еду, особенно на капусту, в надежде обзавестись бюстом. Но ничего не добилась, кроме замечания от тети, что слишком много ем.
Укрывшись с головой, я уже засыпала, как вдруг услышала какой-то звук: словно шпага постукивала о ботфорты. А если это Анри? Решил прийти под мое окно? Мне казалось, мое волнение в церкви было так очевидно… Зачем же он так много говорил со мной, так ласково смотрел и рассказывал смешные истории? Ночь безумных мыслей – а вдруг он полюбил меня? И не может теперь спать, и пришел под мое окно, чтобы влезть по раскидистому тополю ко мне в спальню? Может быть, в этот самый миг он лезет на дерево – а ставни у меня закрыты!
Вскочив с кровати, я кинулась к окну.
Какая свежесть пахнула в лицо! Я дышала и не могла надышаться. На набережной Сены горланили жабы, где-то вдалеке трещала колотушка ночной стражи. Снова раздалось постукивание. Ветер оторвал щеколду от ставня, она висела на одном гвозде и слегка покачивалась от дуновения ветерка – и получался стук, словно от шпаги.
Никого не было под моим окном.
Анри нечасто баловал мать визитами, служба принцу Гастону отнимала все его время.
Ни слова мне, кроме приветствия! Один раз посмотрел на меня, когда мадам Шале жаловалась ему на боли в сердце. Впрочем, он просто проходился глазами по ландшафту – кресло, ковер, портьера, птичка за окном, потолочная лепнина, чтица матери, дверь…
Каждый его взгляд становился для меня сокровищем, бережно спрятанным в памяти. Перед сном я обычно перебирала их – свои маленькие лоскутики счастья – вот он улыбается мне, вот повторяет «Николь?» – словно пробуя мое имя на вкус, вот двигаются его шелковистые брови, когда он участливо наклоняется к мадам Шале… Вот главная драгоценность – как в солнечном луче сияет и переливается золотое руно его волос. Ах, как алкала я славы аргонавтов!
Впервые в моей жизни появилось что-то кроме воспоминаний о Сен-Мартене – потускневшие осколки прошлого горчили и ранили, а Анри был живой, горячий – но едва ли более достижимый, чем остров Ре в Атлантическом океане.
Правда, мадам Шале часто о нем говорила, находя в моем лице более чем благодарного слушателя.
Еще больше об Анри я надеялась узнать от барона Валансе – его крестного отца. Сухощавый подслеповатый старик, одетый со старомодной тщательностью – он до сих пор носил брыжи – мсье Валансе был одним из немногих, кто посещал графиню запросто, а не только по большим праздникам.
Обычно я устраивалась с книгой в уголке гостиной, придвинув два кресла поближе к камину – графиня и барон, как все старые люди, любили погреться у огня.
Любимой темой их разговоров были помолвки, браки, рождения. И адюльтеры.
– Как вы думаете, барон, – обыкновенно начинала мадам Шале, – вы часто бываете при дворе и наверное не откажете мне в разгадке тайны: кто же сейчас любовник герцогини Шеврёз?
