«Когда я был мальчиком-гимназистом, то очень любил драться. Самая главная драка бывала у нас после окончания уроков. Мы тогда вели войну с маленькими евреями. Как только наша гурьба выбегала из гимназии, то слышался крик:— Эй! Господа! Кто идет бить жидов?И охотников набиралось всегда много.…И вот раз привели к нам одного еврейчика и сказали, что это наш новый товарищ…»
Когда я был мальчиком-гимназистом, то очень любил драться. Впрочем, нас было много драчунов. Бывало, так только наступит перерыв между уроками, так уж у нас идет страшная возня: одни борются, другие дерутся кулаками, третьи «на ладошках»… И все это кричит, воюет, прыгает по скамейкам, падает! Весело было!
Мы тогда были только еще в первом классе.
Но самая главная драка бывала у нас после окончания уроков. Мы тогда вели войну с маленькими евреями. Недалеко от нашей гимназии было еврейское училище, где учились еврейские мальчики, и мы ходили туда, чтобы подраться с ними.
Как только наша гурьба выбегала из гимназии, то слышался крик:
— Эй! Господа! Кто идет бить жидов?
И охотников набиралось всегда много. Я тоже ходил бить «жидов».
Предводителем был у нас гимназист Попов. Он был самый сильный в классе и самый отчаянный.
Попов ставил нас в ряды, взмахивал квадратиком и кричал: «Вперед!»
И мы шли на войну, точно солдаты.
Еврейчики нас обыкновенно дожидались. Они устраивали где-нибудь по дороге засаду и неожиданно забрасывали нас каменьями. Но мы не робели! Попов кричит:
— Ребята, за мной! Ура-а!
— Ура-а-а! — кричим мы и бросаемся на приступ. Ранцы несем впереди себя щитом, чтобы камни не попадали в лицо, и вскоре неприятель пускался бежать. Тут начиналось побоище. Дрались часто жестоко, до крови; иногда и нам доставалось! Я помню, одному моему товарищу вышибли камнем зуб, и он навсегда остался без переднего зуба! А я всегда имел синяки на теле.
И никогда мы не задумывались над тем, за что мы бьем евреев? Они нам ничего дурного не делали, мы сами их обижали первые.
И вот раз случилось одно происшествие, о котором я и хочу рассказать.
Привели к нам одного еврейчика и сказали, что это наш новый товарищ. Он был маленький, худенький и рыжий! Лицо у него было красное, в веснушках, брови тоже красные, a волосы — как пожар! И фамилия его была смешная: Рудиш!
— Кудиш, Рудиш — бит будешь!
Кричали мы на него.
Рудиш испуганно косился на нас красными глазками и смирно сидел на своем месте.
— Рыжий-красный — человек опасный! — говорили ему и дергали сзади за волосы.
Рудиш отбивался от нас, бранился — но ничего не помогало: нас было много, а он один!
Даже во время уроков ему не давали покоя. Когда писали какую-нибудь письменную работу, то Рудиш с дальней скамейки получал записочку. Он с любопытством раскрывал ее и читал:
Рудиш подписывал внизу «осел» и отсылал записочку обратно. Но она скоро возвращалась к нему опять. Слово «осел» было перечеркнуто и написано дальше:
Внизу было нарисовано, как пожарные заливают огненные языки на голове Рудиша.
Тогда Рудиш комкал записочку и швырял ее на задние скамьи. На беду это замечает учитель и, не глядя на Рудиша, говорит:
— Рудиш! В углу будешь!
Прошло некоторое время, но Рудишu все не было покоя. Его постоянно дразнили, обзывали «жидом», делали из полы мундира свиное ухо и показывали ему. И он должен был терпеть все! Он был один!
Однажды, во время перемены, Рудиш стоял у дверей класса. Ах, какой он был смешной! Голова красная, сам такой худенький, жалкий, штанишки коротенькие, мундир длинный!
Я подошел к нему и мигом повалил на пол. Придавив его коленкой к полу, я требовал, чтобы он перекрестился.
— Крестись, a то задушу! — говорил я ему.
— Убирайся! Слышишь? Пошел! — кричал он на меня и стал выбиваться.
Но я его придержал. Я был гораздо сильнее его.
— Оставь! Не лезь ко мне!
Рудиш разозлился, стал кричать и вырываться. Сколько я ни силился его удержать, но не мог. Он вырвался и в ярости схватил меня за волосы и стал бить ногами и руками.
Вдруг — инспектор!..
Наш инспектор был человек страшной толщины и имел такой сильный голос, что мы все трепетали, когда он кричал. Мы очень боялись его.
Он внезапно очутился возле нашего класса и смотрел чрез свои страшные, темные очки, как Рудиш бил меня и дергал за волосы.
Страшный гром загремел…
— Это что такое? Рудиш?
Рудиш бросил меня и растрепанный остановился перед Иваном Васильевичем (так звали инспектора). Мы все стихли…
— В карцер! Позвать сторожа Тита! — закричал Иван Васильевич.
— Иван Васильевич! Голубчик! — завизжал Рудиш и, рыдая, бросился к инспектору.
— Никаких извинений! Пошел в карцер!
— Иван Васильевич! Душечка! Простите меня! Ведь как они ко мне лезут! Иван Васильевич, простите, я не буду! — умолял Рудиш, но слезы душили его, он не мог говорить…
— В карцер! В карцер! — настойчиво повторял Иван Васильевич.
Рудиш никогда до сих пор не сидел в карцере и никогда, вероятно, не ожидал туда попасть. Он пришел в отчаяние.
— Иван Васильевич! Миленький! Простите меня! — жалобно умолял он инспектора и крепко обнял его за толстую ногу.
— Нет! Нет! Никакой пощады! В карцер! Тит, возьми его!
