— Когда предатель Недрянко гнал меня на верную смерть, нам повстречался в заснеженной степи Маркел Сбежнев. И вот я — живой стою перед вами, а Недрянко сгнил. Пристрелил его Маркел, как бешеного кобеля.
— Хороша байка, — проронил Митрофан.
— Показания, — внушительно поправил Игнат, — которые я давал следователю под присягой.
— Почему же его не отпускают? Безвинные, небось, уже дома. И Дубров пришел, а на проверку брали их вместе.
Вытирая слезы концом косынки, беззвучно плакала Мария.
— Придет и Маркел, — резко проговорил Игнат. — Придет. Кондрат еле удержался на месте. Хотелось замолвить слово
за Маркела и Марию. Но что он скажет? Надоумил Маркел, как Ульяну от трудовой повинности освободить. Муку давал ему, крупы... Игнату Маркел жизнь спас, и то Митрошке нипочем. Пока он раздумывал, Игнат снова заговорил:
— Успокойся, Мария. Уж кого-кого, а тебя в обиду не дадим... И довольно об этом. — Голос его посуровел. — Вернемся к нашим делам. Вы, товарищи женщины, меня поняли. Агитировать вас за колхоз я не сбирался. Нет такой надобности. Колхозы давно сами за себя проголосовали. А пытал, что будем делать, поскольку и впрямь оказались у разбитого корыта. Что мы имеем? Разруху. Разор. Поля одичали, тягла нет, посевного материала, инвентаря... Хлебопашцы наши войною забраны...
И вовсе не на слезу жму, как, може, кому показалось. Хочу, чтобы глядели правде в глаза. Горькая она, верно. До войны бабы и на шахтах под землей не работали. А теперь...
Взвыла Антонида Пыжова:
— Ой, сгинет Фросенька в том подземелье! Не послухала мать. Сгинет!..
И никто не удивился, что выплеснула на людях свое материнское горе. Ни у кого и в мыслях не было осуждать ее за то, что прервала разговор о делах. Наоборот, нашла сочувствие, участие. Женщины сокрушенно закивали.
— Кинулась, неразумная, в преисподнюю.
— Эх, детки, детки. Сами себе погибель шукают.
— Ну, раскудахтались, — пресек Игнат охи и ахи. — Достойная у тебя дочка, Антонида. Геройски партизанила. Теперь на угольном фронте врага добивает. Гордись тем. Зараз бабы по всех усюдах мужиков заменили. И ничего — справляются. Потому как трехжкдьные у нас бабы.
И сразу наступило оживление. Женщины повеселели, заулыбались. А Игнат продолжал:
— Потому и говорю: спасибо вам превеликое, товарищи женщины, за все ваши труды, за то, что еще придется перенесть. На вас вся надежда.
— Ты, Игнат, разуй глаза. И мужчинская прослойка здеся имеется, — приосанившись, вмешался Кондрат. — Поглянь, каго не замечаешь! Гвардию! — указал на беззубо осклабившихся стариков, упрятавшихся за бабьими спинами. — Такого резерву цураешься!
— И ты тут? — удивился Игнат, только теперь приметив Кондрата. — Никак в колхоз вступаешь?
— От пролетарьята на укрепление к вам, — важно отозвался Кондрат. — Навроде тысячника. И бабу привел, поскольку нужда в рабочей силе. Ты не гляди, что с виду подтоптанная. Ульяна у меня по всем статьям любой молодухе хвору даст.
— Кого вы слухаете?! — снова вмешался Митрофан. — Забыли, как Юдин в коллективизацию кулацкую сторону гнул? Это ж злостный дезорганизатор колхозного строя! Без него артель ставили? Без него! А теперь на все готовое...
Кондрат вскочил, как ужаленный.
— Трепло ты, Митрошка! Кондрат с рабочим классом социализм строил. Кондрат сроду-веку на чужой каравай рот не разевал!
— Это точно — не разевал, — закивал Игнат. — За шаром-даром наша Советская власть не награждает пенсией. Кондрата же наградила. Мол, лежи, Кондрат Юдин, на печи, получай, что тебе причитается, как ты отработал свое и заслужил отдых ударным трудом. А Кондрат не хочет на печи лежать...
— Верно, Игнатушка! — воскликнул Кондрат. — Нет мне резону почивать, когда делов стоки! — И к Грудскому: — Где ж оно, все готовое? Отчего же бабы голосят? Може, от доброга житья?.. Вот я и кажу: ни шиша ты, Митрошка, не разумеешь политическога моменту. Без всякога понятия не в свою стихию вскочил. То ж и получается: в бороде гречиха цветет, а в голове и на зябь не пахано.
Митрофан пригрозил:
— Я тебе покажу!..
— А мне оно ни к чему. У меня самога такая штуковина имеется, — заозоровал Кондрат. — Девкам покажи!
Взвился, расплескался смех.
— Поудержи, Кондрат, язык! — Митрофан покраснел, напыжился. — Ты ще не имеешь здесь права голосу.
Ульяна не на шутку переполошилась. Придержала пытавшегося было вступить в спор Кондрата.
— А вы?! — Митрофан выкатился из-за стола, обрушил свой гнев на собравшихся: — Зубоскалите, важных вопросов не порешив! Работать не хотите?! Только это вам не при фрицах! Минулося!..
Собрание занемело. В наступившей глубокой тишине прозвучало сдавленно, прерывисто:
— Ты... ты что?.. — Мотька медленно поднялась — большая, костистая, обвела недоумевающим взглядом односельчан. — Дожились... — Побелевшие губы задрожали. — Дальше некуды...
И видно было, как глаза ее наполняются дикостью. Она обернулась к Митрофану, сгребла его, растерявшегося, безропотно подчинившегося ее яростной силе, и выставила за дверь.
