— Скажу, — повторил Тимофей, — Хоть и неудобно вычитывать ижицу вам, пожилому человеку, а придется. Совсем язык распустили.
Не ожидая такого оборота, мастер уставился на Тимофея круглыми, как и все в нем, глазами.
— Кого матите? — уже строже спросил Тимофей. — Кто вам дал право оскорблять, обижать товарищей?!
— Какие могут быть обиды? — удивился мастер, — Это же, Авдеич, для общего порядка. Безо всякой злости. В нашем деле, каждый скажет, не обойтись без крепкого словца.
— Так вот что, Пантелей Силыч. Еще услышу ваши «художества» — к тому, что дал Николай Семенович, добавлю своей властью. Не уйметесь — на собрание вытащу.
Пухлые губки на озадаченном лице мастера вытянулись в овал, да так и застыли. Даже не верилось, что этот женоподобный, кругленький коротышка способен говорить пошлости. Сейчас он вообще не мог вымолвить ни слова и его будто распирало готовое сорваться с языка, но невысказанное. Он круто повернулся, засеменил к выходу. Там, за дверью, послышались приглушенные взрывы хариковского «красноречия» — Силыч облегчал душу. После этого он вновь появился в конторке — умиротворенный, притихший, как причастившийся грешник. Поднял на Тимофея безвинный, преданный взгляд.
— Это уже кое-что, — понимающе одобрил Тимофей. И предложил — Вы, Силыч, попытайтесь с утра пораньше вот так... выговориться. В степи вон какое раздолье!
— Думаешь, поможет?
— Сейчас же — отлягло.
— И то верно, — вздохнул мастер. — Попытаюсь, Авдеич. Уж попытаюсь.
В конторку приоткрыл дверь Николай Семенович, увидел Харикова, смутился:
— Надеюсь, Пантелей Силыч, я не очень...
— Не очень, не очень, — поспешил согласиться мастер.
Николай Семенович обернулся и кому-то сказал:
— Здесь начальник депо.
— Давай сюда, Николай Семенович, — пригласил Тимофей. — Мы тут тебя вспоминали...
— Мне в кузнечный бежать, — отозвался инженер. — Это я военного привел. Вас спрашивает.
— Военного?.. Где же он?
— Входите, — проговорил Николай Семенович, открывая пошире дверь перед опирающимся на палку солдатом. — Вон товарищ Пыжов — у печурки.
Тимофей собирался уходить, Уже накинув плащ, присел на корточки прикурить от жаринки. Пустив клуб дыма, снизу вверх взглянул на вошедшего и... для него все исчезло, перестало существовать, кроме этого по-детски радостно и смущенно улыбающегося солдата. Поднимаясь, Тимофей уронил цигарку. Выставив вперед руки, словно незрячий, шагнул раз, другой. И руки его дрожали — большее, сильные руки. Навстречу, прихрамывая, гремя палкой и лучась взглядом, заторопился Сергей, так и не дождавшийся вчера отца, Обхватив друг друга, стояли, покачиваясь, посреди конторки, будто вмиг охмелевшие, словно боясь потерять опору, два безмерно счастливых человека, двое мужчин с помокревшими глазами. Шапка солдата свалилась на пол.
— Батя... Батя... — прижавшись к Тимофею, бормотал он — опаленный войною, истосковавшийся по родительской ласке взрослый ребенок. — Батя...
Тихо в доме. Очень тихо. Эта непривычная тишина пробудила Сергея. С простенка, как в былые времена, на него смотрел кудрявый с грустинкой в глазах поэт. Перерисованный портрет здесь появился на заре Сережкиной юности в пору безоглядной увлеченности Есениным. Теперь, спустя столько лет, встретились вновь. Сами собой явились строчки:
Сережке казалось, что они вовсе не расставались. И был прав, хотя не задумывался об этом. Просто хотел того или нет, но где бы его ни носило в пламени и грохоте войны, белесый поэт со своими колдовскими стихами, со своею трагической судьбой всегда продолжал в нем жить каким-то щемящим чувством почти физического осязания Родины. И Сережка улыбнулся ему, как доброму, верному другу.
Он не торопился подниматься — спешить некуда. Вспоминал встречу с отцом, его увлажнившиеся глаза, вздрагивающие руки, весь вчерашний такой необычный день. На радостях батя водил его по цехам — прежде чем уйти, ему надо было распорядиться; показывал хозяйство, рассказывал о том, чего уже достигли, что еще предстоит сделать. И непременно, спрашивали о том или не спрашивали, представлял его собеседникам: «Мой сын. Фронтовик...» Это выглядело несколько «задавачливо» — батя не мог скрыть овладевших им чувств. Такого с ним раньше не бывало. Видно, сдавать стал, стареть. Следуя за отцом, Сергей лишь прятал усмешку и все больше проникался тем, что происходило вокруг них. Ему, бывшему слесарю, не требовалось никаких объяснений. В него само собой входило близкое, понятное. Знакомо защекотали волнующие деповские запахи. Они были своеобразны, неповторимы. Специфический дух накипи дымогарных туб смешался с исходящим от карбидных аппаратов ацетиленом, с гарью электросварки; пахло холодным металлом, мазутом, паром, копотью керосиновых факелов.
