Ремез взобрался на бочку, тронул лошадь. Его тряс нервный озноб, и вожжи в руках дрожали. Нет, он не поверил Маркелу. «Выдаст... Выдаст...» обреченно билась в голове тревожная мысль. И даже кожа настороженной спины чуяла грозившую опасность. Помимо его воли и сознания возникло неудержимое желание бежать. Он заставлял себя не торопиться, не оглядываться, чтобы не выглядеть беглецом. И вдруг представилось, как Маркел подходит к милиционеру, как вместе они бросаются по следу... Рука с кнутом взметнулась вверх. Лошадь рванулась. Ремез направил ее в ближайший переулок. А затем снова вильнул в сторону — заметался по окраинным улочкам, немилосердно стегая бедное животное. Потом до сознания дошло, что лошадь и бочка могут помочь преследователям быстрее его обнаружить. Ремез оставил их на одном из поворотов. Озабоченно огляделся. Сделал вид, будто отыскивает нужный ему дом, не спеша свернул за угол, испытывая такое чувство, словно взоры всех встречавшихся людей прикованы к нему, словно этим случайным прохожим все известно и они сейчас схватят его.
Такое ощущение впервые пережил он на подходе к Днепропетровску, куда добрался уже не по своей воле. Они вместе двигались на запад: и те, кого гнали, сорвав с родных мест насильно, и те, кто как он сам — старавшиеся избежать возмездия. Вместе их и бросили, спасая свои фашистские шкуры, когда возникла угроза окружения, заслонились ими, отходя за Днепр. В суматохе где-то исчез Дыкин. Улизнул с гитлеровцами Гришка Пыжов. А ему не удалось — обременяла семья. В последний момент решил оставить жену, дочку и уже подался, якобы, разузнать, что делается впереди. Но не успел. Стремительным натиском советские войска замкнули клещи, отсекли обоз и арьергардные части противника, в короткой ожесточенной схватке уничтожили врага... Вокруг ликовали люди, избавившиеся от неволи, обнимали своих освободителей. Слезы радости застилали их глаза. Он тоже обнимал опаленных боем парней и пролил лицемерную, иудину слезу. А в сознании: «Сейчас схватят! Схватят!..»
