В этом перечне имелось уже все, только вразброс. И когда это увидел, то составил другой, как думал, окончательный план.
«1. Поле движется.
2. Плохо дело фашистам.
3. Полкан-Великан, пастух.
4. Первая песня Светланы к цветам.
5. Болото - черт.
6. «Что за человек наша мама?»
7. Дальше небо печальное («Что ж, - говорю я, - может быть, мы простим ее?»).
8. Домой и вторая песня Светланы.
9. Встреча» .
Редко ему бывало все так ясно, как теперь. Ион работал быстро: две-три страницы большого формата в день, каждый вечер с удовольствием отмечая, что чистых страниц в конторской книге остается все меньше, а конец работы - все ближе.
В Малеевке отдыхали жена и дочь Ивантера (у маленькой Лены обнаружили что-то с легкими. Врачи срочно послали ее «на воздух» - и каникулы для Лены с мамой начались задолго до Нового года).
И он читал им «Хорошую жизнь». Проверял. Понравилось обеим. Тогда уже стал читать другим: любил читать, если вещь выходила. Это всегда поддерживало рабочее настроение и… помогало править.
Отзывы были только восторженные. Его поздравляли. Да и сам видел, что рассказ получился. И, выведя последнюю строчку, пометил: «6 декабря 1935 г. Малеевка» . А на первой странице зачеркнул «Хорошая жизнь» и написал «Голубая чашка».
В «Пионере» ждали. Сообщил, что рассказ готов. Оставалось только передиктовать и выправить после машинки. Он уехал в Москву. В двух-трех местах читал там. И с удивлением узнал, что в литературных кругах ползут слухи. Его снова обвиняли «в сентиментальности», в том, что полугодовая дискуссия его, мол, ничему не научила. Правда, делали это пока лишь втихомолку, исподтишка, «создавая мнение».
Не понимал, кому и зачем это нужно. Он не перехватывал чужие темы. Не перебегал никому дорогу. У него не было, если опять заболеет, ни рубля в запасе. Писал он мучительно, мало и, если верить критикам, чаще всего «средние книжки». И все же то немногое, что писал, не давало кому-то покоя. И какова бы ни была цена этому «исподтишковому мнению», оно не проходило для него даром. Просыпаясь, вдруг утром спрашивал себя: «А что, если они правы?»
От покойного состояния снова не осталось и следа. Ему нужно было, чтобы хоть один человек, авторитету которого он безусловно поверит, сказал бы правду. Любую. Он, слава богу, еще не стар. В промежутках между приступами болезни у него достаточно ясная голова. И если он в самом деле заблуждается на свой счет, еще не поздно, по всей видимости, попробовать работать по-другому.
Он едет в Ленинград, к Маршаку. Большего авторитета в детской литературе нет. Как Маршак скажет, так и будет.
Маршака знал еще по первому своему приезду в Ленинград.
Потом встретились в тесном и шумном коридоре «Молодой гвардии», редакция которой помещалась в старом доме на Новой площади, ион спросил:
- Узнаете? Только теперь я не Голиков, а Гайдар. Аркадий Гайдар.
И, шагая по коридору, стал рассказывать Маршаку о книгах, которые успел написать, и о тех, которые еще напишет. И читал наизусть целые страницы.
Затем виделись еще несколько раз. И Маршак однажды сказал ему:
«Вы человек талантливый, пишете хорошо, но не всегда убеждаете. Убедительные детали у вас не всегда. Логика действия должна быть безупречной, даже если действия эксцентрические…»
Поговорить всерьез им, конечно, не дали. И Маршак пригласил: «Хотите подробнее поговорить - приезжайте лучше ко мне».
- Ладно, - сказал он, - я приеду в Ленинград.
И бог знает, когда бы выбрался, не случись истории с «Голубой чашкой».
То ли потому, что это снова был город, где он начинал, то ли потому, что встреча с большим мастером всегда как бы школьный экзамен, волновался очень. И на мгновение мелькнуло даже: «А может, не показывать?…»
Но Маршак встретил его так приветливо и приезду так обрадовался, что всякие сомнения тут же отпали.
Он остановился в гостинице. Маршак обещал, что придет к нему, благо издательство (все тот же дом с глобусом) и гостиница рядом. И пришел. И они засели в номере с рукописью «Голубой чашки».
Как десять лет назад, когда он еще совсем ничего не умел, Маршак выверял на слух вместе с ним каждую строчку. Он восхищался каждым вместе найденным словом и той стремительностью и легкостью, с которой Маршак работал. И они переписали весь рассказ.
Думал: «Эх, живи я поближе к Маршаку…»
Целый день ходил по Ленинграду успокоенный и восхищенный. Потом, перед тем как отдать на машинку, все перечитал и ужаснулся: «Это не мой почерк…» Было такое впечатление, что кто-то очень талантливо пересказал «Голубую чашку» своими словами. Это походило на хорошо отретушированный портрет: вроде бы и ты, а лицо пугающе чужое-Тем временем Ивантер оборвал в гостинице телефон. Кончался декабрь. Давно подготовленные материалы январского номера нужно было засылать в набор. А в редакции не только не было «Голубой чашки», под которую был сделан макет и заказано все оформление, но и сам он тоже сидел еще в Ленинграде.
