И, замечая Желтую ленточку, как он прозвал ее про себя, тут же про нее забывал. А когда вспоминал, ее уже не было. Она так же неприметно исчезала, как и появлялась. И он не видел, чтобы она в лагере с кем-нибудь разговаривала.
Однажды, когда снова работал, торопясь при свете костра занести что-то в свою тетрадь, ему протянули эмалированную кружку с горячим, дымящимся на холоду чаем и кусок крупно отрезанного хлеба. Он неохотно и не глядя взял, поблагодарил, потом быстро поднял голову и увидел таинственную Желтую ленточку.
- Вас как зовут? - спросил он.
Смутилась: «Мария».
Усмехнулся: «Нет, мы будем вас звать Желтая ленточка».
Мария машинально потрогала косы (была без платка), как бы проверяя, ее-то ленточка на месте или нет, и спросила:
«А это именно почему?»
В тон ей, поддразнивая, ответил: «Именно вот поэтому…»
Он уже знал, кто она такая: это была пятнадцатилетняя дочь комиссара Моисея Ильяшенко. Только в мае Желтая ленточка получила комсомольский билет. В отряд с маленьким узелком, в одну минуту собранным матерью, пришла вместе с отцом. А через несколько дней ее вызвали в командирскую землянку.
- Вот Моисей Иванович, - сказал ей Горелов, - советует сделать тебя разведчицей… Что скажешь?
- А что нужно будет делать? - ответила она. Сначала Марину (как звал ее отец), или Машу (как звал ее Горелов), посылали на задания вместе с Натой Евдокимовой, но в селах Нату знали, она работала в райкоме. И Маша стала ходить одна. Возвращаясь, она незаметно проскальзывала к отцу или Горелову, рассказывала об узнанном, быстро ела и снова уходила в Гельмязево. Или шла по особому маршруту - тогда ей с собой давали специально заготовленный документ (этим ведал нач-штаба Тютюнник). Несколько раз Машу задерживали, а документы перепроверяли, но все сходило: «липу» делали надежно.
В лагере ей строго-настрого запретили разговаривать и спрашивать о людях, которые приходят в отряд. Однако встречаться с Машей - Желтой ленточкой в потаенном месте, как он это делал в Сибири, посылая на задания другую Машу - Настю Кукарцеву, в лагере Горелова не додумались. После двух-трех ее приходов Желтую ленточку знал в лицо весь отряд. «Конспирация» теряла смысл. И Маше изредка дозволялось ночевать в отряде. В такие вечера она заботилась о нем.
Если он писал, его не отвлекали. И, работая при свете костра, в нескольких метрах от кухни, он тем не менее иногда оставался без ужина. Его это мало печалило. Он полюбил работать на пустой желудок, когда голова делалась легкой-легкой, поэтому самым хорошим временем считал утро, до подъема, и немного жалел, если из-за ночной, им же предложенной операции рабочее утро пропадало. А Маша, когда оставалась в лагере, следила, чтобы он непременно поел.
Она незаметно подходила к нему с котелком, прикасалась ладошкой к его плечу (если тихо позвать - не слышал, а громко она стеснялась). Он вздрагивал и оборачивался:
«А- а, это ты, маленькая? Что случилось?» Она протягивала котелок с кашей: «Вы бы поели…» Невозможно было объяснить ей, девочке, воспитанной на украинском гостеприимстве, что если он не ест, то ему только лучше пишется. И с надеждой спрашивал: «А разве это обязательно?»
Она изумленно отвечала: «Конечно, обязательно… Вы же остаетесь без ужина».
Он съедал немного, потому что, если съесть весь котелок, сразу захочется спать. И он не выполнит норму. А Маша не отходила, пока он не попьет еще и чаю.
Любого другого он бы прогнал (что и делал), а ее не мог. Впрочем, кажется, ее нарочно поэтому к нему с котелками и подсылали.
В разговоре выяснилось, что Маша прочла все его книги, «какие только смогла достать», «Тимура» помнила «почти на память».
Он провожал ее на задания и старался встретить каждый раз, когда она возвращалась. Бывало, она уже в лагере, а о н еще не знает. И начинает нервничать. И вдруг она выскальзывает из штабной землянки. Он встревоженно спрашивает:
«Ты уже вернулась?»
Она растерянно кивает.
«Ты давно вернулась?… А поесть успела?… Ты не очень торопишься?… Нет?… Тогда расскажи, что узнала и что видела…»
Она рассказывала, что в райцентре «тревожно-спокойно». И хотя еще никого не арестовали, «возле нашего дома каждую ночь засаду устраивают: отца ждут».
«Но тебя ведь тоже могут схватить?»
Она смеялась: «Конечно, могут, но только не схватят. Неподалеку от нашего дома есть копна. Я в ней и сижу, пока полицаи не уйдут. А уйдут - я шмыг в хату. И когда десятихатник - есть у нас такой, ну вроде надсмотрщика - приходит звать меня на работу, я уже готова и выхожу, как все, в поле».
Маша старалась рассказывать про дела свои беззаботно и весело, но с каждой минутой от ее слов ему становилось только печальней.
Его не покидало странное ощущение, что однажды это все уже было. И тревожное предчувствие: он знает, что будет.
Он видел то смешанный лес, себя на коне в разведке, чью-то тень при лунном свете. Подумал тогда: белый лазутчик. Оказалось - девчонка, Маруся.
