Он целиком относил к себе слова Пушкина: «Приехать на войну с тем, чтоб воспевать будущие подвиги, было бы для меня… слишком непристойно…,» Он многое испытал сам. Еще больше ему рассказывали. И товарищам по оружию, вместе с которыми ходил в бой, случалось, обещал:
«…Кончится война, и если останемся живы, напишу и про вас».
Знал: многие ждали. Иных его присутствие заставляло не подличать и не пасовать. У него появилась даже особая поговорка: услышав печальную весть или узнав о подвиге, говорил: «Что ж, и это запишем».
И писал. И сумка тяжелела. Постепенно пришлось расстаться с книгами, которые носил. Их заменили исписанные листки и самодельные блокноты. В тетради же с коленкоровым переплетом заносил только особенно важное. А когда кончилась разрозненная бумага, то уже мелким почерком все…
Ион уже не мог сумкой рисковать. В ней заключалось теперь все его литературное будущее - целая библиотека немалого размера книг, которые он чувствовал себя в силах написать… если, конечно, вернется. Но даже в том случае, если не вернется, сумка не должна пропасть.
Много раз его уговаривала оставить сумку, не таскать повсюду с собой Феня Степанец. Один раз, это было до боя, согласился, оставил, а через день пришел и забрал: так ему было спокойнее.
Когда ж теперь все стало ненадежно и неопределенно, понял: сумку дальше носить нельзя. И оставил большую часть бумаг Михаилу Ивановичу Швайко. Оставил леснику, а не Степанцам не потому, что крепче доверял: просто Степанцы жили в селе, прятать могли только в доме либо в огороде. Где же еще?… А в лесу каждый пень тайник.
Передав Михаилу Ивановичу свои тетрадки и записи, растолковал, что его бумаги представляют ничуть не меньшую ценность, чем документы, в том числе секретные, которые оставлены леснику другими окруженцами.
…Сумка сразу сделалась легкой: одна недописанная тетрадь, кое-какие малоценные бумаги: наброски, короткие диалоги, мелкие факты; оставлять и это на хранение вроде неудобно, выбрасывать жалко. Выкинешь, сядешь потом работать, а эти бумажки как раз тебе больше всего и будут нужны… [23]
Прогулка
Горелов появился на третьи сутки. Спросил, как они тут. Бойцы пожали плечами и коротко ответили: «Пятачок». Федор Дмитриевич весело засмеялся:
«Ничего… Мы это скоро исправим. Перебираемся, хлопцы, на новое место. Человек один объяснял: есть подготовленная база. Немцы туда дороги не найдут».
Вообще было заметно, что Горелов вернулся в хорошем настроении.
Лагерь, в который предстояло перебраться, находился километрах в восьмидесяти. Требовались продукты на дорогу в самое первое время, чтобы не раскапывать аварийный склад, заготовленный вблизи тех же мест. Сесько заикнулся было, что они с Довганем принесут. На них зашикали: «Хватит…»
И тогда стали думать. Старый лагерь немцы разграбили, но солдаты, конечно, не знали про сало и копченую свинину, подвешенную в мешках к деревьям после налета на Каленики. Мяса там оставалось много. Забрать все не удастся. А унести полтораста-двести килограммов не составит особого труда.
Горелов собрал мешки. Их оказалось всего пять. И пустое ведро, в которое могло войти еще полпуда.
Пять мешков. Пять человек. Ведро можно нести в руке.
- Кто пойдет? - спросил Горелов.
- Я, - сказал Скрыпник.
- Я, - произнес Александров.
- Я, - повторил вслед за ним Никитченко.
- Я, - вызвался он.
- И я тоже, - поспешно присоединился лейтенант Абрамов.
- Аркадий Петрович, вы не пойдете, - почему-то встревожился Горелов.
- А что, Федор Дмитриевич, здесь делать? - обиделся он. - А так все-таки прогулка…
И вот теперь, с набитыми до отказа мешками, они возвращались.
Гайдар и еще четверо партизан отдыхают под соснами, не зная, что еще вчера их заприметили, донесли и что окраина села оцеплена, а в десяти-пятнадцати метрах от них, возле той самой тропы, на которую им предстояло свернуть, сидят, готовые схватить их всех живьем, немецкие автоматчики, которые на всякий случай держат их всех на мушке и не стреляют, между прочим, еще и потому, что недоумевают: отчего остановились эти пятеро? Или ждут кого?
Проходит несколько минут. Пора бы и трогаться. Но трогаться, чтобы снова идти, не хочется. Оттягивая время, закуривают еще по одной. Последней.
«Картошки бы взять у Сорокопуда», - предлагает кто-то.
