– Только, пожалуйста, – добавил Джейми, волнуясь, – пожалуйста, не говорите Малкольму, что я рассказал вам об Анжелике. Она удивительный человек, и ей тоже пришлось пережить много ужасов. Я действительно не думаю, что они спали вместе, эта тайная помолвка пока что одна лишь болтовня, никто ничего толком не знает, но он без ума от нее, причем я его понимаю; если уж на то пошло, тут его поймет любой мужчина в Азии. Мне очень не по душе эта идея насчет отправки миссис Струан секретных донесений, объяснять почему, я полагаю, нет нужды. Впрочем, я уже составил одно такое – несколько разбавленный водой вариант, – и оно готово отправиться сразу же, как только пакетбот двинется в обратный путь. В первую очередь моя преданность должна принадлежать Малкольму, он тайпан.
Теперь, наблюдая, как Малкольм Струан, лежа в кровати, читает привезенное Хоугом письмо, глядя на его изможденное лицо и вялое тело, он почувствовал, что уверенность покидает его. И остается молитва.
Струан поднял голову. Его глаза сузились.
– Да, Джейми?
– Ты хотел отдать какое-то распоряжение?
После паузы Малкольм кивнул:
– Да. Оставь записку во французской миссии – Анжелика сейчас там, она сказала, что собирается дождаться своей почты, – скажи, что из Гонконга прибыл старый друг и я хочу ее с ним познакомить.
Макфей кивнул и улыбнулся:
– Будет сделано. Пошли за мной, если что-нибудь понадобится. – Он оставил их наедине.
Струан посмотрел на дверь, чувствуя, как защемило сердце. Выражение лица Джейми, когда он вошел и увидел его, было слишком красноречивым. Стараясь успокоиться, он вернулся к письму.
Он поднял глаза:
– Итак?
– Итак? Скажи мне правду, Малкольм. Как ты себя чувствуешь?
– Я чувствую себя ужасно, и я боюсь, что умру.
Хоуг опустился в кресло и свел кончики пальцев домиком.
– Первое понятно, второе не обязательно верно, хотя в это очень легко, очень-очень легко и очень-очень опасно поверить. Китайцы, к примеру, могут «делать умилати», могут одними мыслями довести себя до смерти, даже будучи в полном здравии, – я видел, как это бывает.
– Господи, я не хочу умирать! У меня сейчас есть все, мне жить и жить. Я хочу жить и хочу поправиться так сильно, что и словами не выразить. Но каждую ночь и каждый день в какой-то момент мысль о смерти ударяет меня… Это как самый настоящий удар кулаком.
– Какие лекарства ты принимаешь?
– Просто какое-то питье – в нем есть лауданум, чтобы я лучше спал. Боль совсем несносна, и я так мучаюсь.
– Каждую ночь?
– Да. – Струан добавил, словно извиняясь: – Он хочет, чтобы я прекратил его принимать, говорит, что я… что мне необходимо остановиться.
– Ты пытался?
– Да.
– Но не остановился?
– Нет, пока еще нет. Моя… моя воля, мне кажется, я утратил ее.
– Это одна из скверных сторон этого лекарства, каким бы ценным и замечательным оно ни было. – Он улыбнулся. – Впервые название «лауданум» этой панацее дал Парацельс. Ты знаешь что-нибудь о Парацельсе?
– Нет.
– Я тоже, – со смехом признался Хоуг. – Как бы то ни было, мы передали название этой вытяжке из опиума. Жаль только, все ее производные вызывают привыкание. Но ты и сам знаешь об этом.
– Знаю.
– Мы сможем избавить тебя от этой привычки, это не проблема.
– Это проблема, я знаю об этом, а также и о том, что вы по-прежнему не одобряете нашей торговли опиумом.
Хоуг улыбнулся:
– Я рад, что ты произнес это как утверждение, а не как вопрос. Хотя, с другой стороны, ты ее тоже не одобряешь, ни один китайский торговец ее не одобряет, но вы все в ловушке. Ладно, довольно экономики, довольно политики, Малкольм. Далее, мисс Ришо?
Струан почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.
– А теперь, черт побери, послушайте и запомните раз и навсегда: что бы ни говорила мать, я уже достаточно взрослый, чтобы разобраться в своих чувствах, и могу делать что хочу! Ясно?
Хоуг ответил ему добросердечной улыбкой:
