Ближе к вечеру того же дня Хирага нырнул в тень покосившейся лачуги на краю Пьяного Города, где его поджидал маленький грязный матрос. Матрос нервничал и постоянно озирался вокруг.
– Доставай денежки, приятель, – сказал он. – Они у тебя с собой ли, а?
– Да. Рево’рвер, паза’руста.
– Давеча ты был прямо щеголь, теперь ты оборванец, и только.
На лице его появилось недоверчивое выражение, взгляд стал подозрительным; за поясом у него торчал кривой нож, еще один был спрятан в ножнах на предплечье. Когда Хирага в первый раз заговорил с ним на берегу, он был в костюме, который выхлопотал ему Тайрер. Сегодня он оделся в грязный шерстяной халат чернорабочего, грубые штаны и ободранные ботинки.
– Чё за игру ты затеял?
Хирага пожал плечами, не понимая его:
– Рево’рвер, паза’руста.
– Револьвер, говоришь? Что ж, револьвер он и есть. – Маленькие бегающие глазки зыркнули по сторонам, охватив весь поросший бурьяном, заваленный мусором пустырь между Пьяным Городом и японской деревней – местные называли его Ничейной Землей, – нет, похоже, их никто не видел. – Где монета? – угрюмо спросил он. – Деньги, ради Христа, «мексиканцы»!
Хирага сунул руку в карман халата. Одежда была куплена специально для сегодняшней встречи, все в ней казалось ему неудобным и диковинным. Три мексиканских доллара сверкнули на его ладони.
– Рево’рвер, паза’руста.
Матрос нетерпеливо достал из-за пазухи кольт и показал ему.
– Получишь его, когда я получу деньги.
– Пу’ри, паза’руста?
В грязной тряпке, извлеченной из кармана штанов, оказалась дюжина патронов.
– Сделка есть сделка, а мое слово – это мое слово. – Матрос протянул руку за деньгами, но прежде, чем он успел коснуться их, ладонь Хираги закрылась.
– Нет краденый, да?
– Конечно не краденый, ну, давай, ради бога!
Хирага разжал кулак. Матрос алчно схватил монеты и внимательно осмотрел их, проверяя, не фальшивые ли они и не обкусаны ли края, и все время его маленькие глазки метались туда-сюда. Убедившись, что монеты в порядке, он передал кольт и поднялся на ноги.
– Смотри, чтоб тебя с ним не сцапали, приятель, а то болтаться тебе в петле, конечно же он краденый. – Матрос осклабился и юркнул прочь, как крыса, которую напоминал больше всего.
Хирага, пригнувшись, добрался до японской деревни, где почувствовал себя в относительной безопасности – безопасно тут было лишь до тех пор, пока пьяницы и подонки из Пьяного Города не решали поискать, чем бы можно было поживиться у соседей. Ни полиция, ни часовые деревню не охраняли. Случалось, морской или армейский патруль проходил по ее главной улице, но эти люди редко принимали сторону японцев при любых потасовках.
Акимото ждал его в их жилище в одном из деревенских переулков, который они теперь снимали помесячно.
– И-и-и-и, брат, пожалуйста, извини меня, – захохотал он, – сразу видно, что ты достал его, но ты выглядишь так нелепо в этой одежде, если бы наши друзья-сиси могли тебя видеть…
Хирага пожал плечами:
– Так я могу сойти за любого из рабочих, которые нанимаются к гайдзинам, их там полно со всей Азии. Все гайдзины и кули одеваются так в Пьяном Городе. – Он уселся поудобнее: штаны натерли ему в промежности. – Не могу понять, как они могут все время носить такую толстую одежду, тесные штаны и эти их тесные сюртуки, а когда жарко, и-и-и-и, это просто ужас, пот с тебя льет ручьями.
Пока они так беседовали, он проверил, исправен ли кольт, взвесил его на руке, прицелился.
– Тяжелый.
– Саке?
– Спасибо, потом, я, пожалуй, отдохну до заката.
Хирага зарядил револьвер, быстро выпил несколько чашечек саке и лег, довольный собой. Его глаза закрылись. Он начал медитировать. Обретя покой, он почувствовал, как тело его уплывает куда-то, и не стал его удерживать. Через мгновение он спал. На закате он проснулся. Акимото все так же сидел на страже. Хирага выглянул из крошечного окошка.
– Ни дождя, ни шторма сегодня ночью не будет, – сказал он, потом вытащил шейный платок и повязал его вокруг головы: он видел, что так их носили многие низкородные гайдзины и моряки.
Акимото вдруг объял страх.
– А теперь?
– Теперь, – ответил Хирага, пряча револьвер за поясом, – теперь Ори. Если я не вернусь, ты убьешь его.
Ори не глядя сунул руку в маленький мешочек с монетами на столе рядом с кроватью и вытащил одну. Это оказался обрезанный «мексиканец», стоивший теперь половину своей обычной цены. Хотя и в этом случае он превышал условленную цену в пять раз, Ори протянул его голой девушке. Ее глаза загорелись, она сделала книксен, снова и снова униженно бормоча слова признательности.
Он пожал плечами и показал рукой на дверь; рана его зажила, и рука была совсем здорова, к ней уже никогда не вернется былая сила или быстрота в обращении с мечом, но она годилась, чтобы выстоять против среднего бойца, и с нею можно было стрелять. Его «дерринджер» лежал на столе, он всегда держал его рядом.
