— Анжелика, — сказал он, и его голос зазвучал тверже. — С помощью расписок мы расплачиваемся за все, в клубе или в любом магазине Поселения. Так поступают все, даже в Гонконге, как ты, разумеется, помнишь. Это не дает возможности продавцам обманывать нас, и ты всегда знаешь, где и сколько потратил.
— Но у меня всегда были с собой деньги, ch'eri, свои собственные деньги, чтобы оплачивать свои счета, — сказала она, внешне демонстрируя полную искренность, — и, поскольку мой отец... ну, ты понимаешь.
— Оплачивать свои собственные счета? Какой ужас. Как такое могло прийти тебе в голову? Для порядочного общества это что-то неслыханное. Вот что, ни о чем не тревожься, — произнес он, улыбаясь ей, — это все мужские заботы. Расписки все отлично здесь решают.
— Может быть, у французов все по-другому, мы всегда держим при себе наличные и...
— Как и мы в Англии, или в любом другом месте, но в Азии все просто подписывают счета. Если ты хочешь что-то купить, что угодно, просто распишись за этот товар — даже лучше: нужно изготовить для тебя твою личную печать, о, мы подберем тебе изумительное китайское имя. — Он имел в виду маленькую печатку, обычно прямоугольный кусочек слоновой или иной кости, нижнюю поверхность которого покрывали затейливо вырезанные китайские иероглифы, обозначавшие звуки, из которых состояло имя владельца. Прижав её сначала к подушечке с тушью, а потом к бумаге, можно было получить уникальный отпечаток, который почти невозможно было подделать. — Джейми позаботится об этом.
— Спасибо, Малкольм. Но тогда, ну, можно мне открыть свой счет, ch'eri, знаешь, я очень хорошо умею распоряжаться деньгами.
— Я не сомневаюсь, что это так, а сейчас не забивай всем этим свою очаровательную головку, когда мы поженимся, я устрою все по твоему желанию, но здесь в этом счете нет никакой надобности.
Она почти не слышала того, что говорила, развлекая Струана сплетнями из французской миссии, газетными сообщениями и тем, что её парижская подруга написала ей о великолепном особняке — в Франции их называли «отелями» — на Елисейских Полях, принадлежавшем одной графине, который скоро будет выставлен на продажу так недорого, роняя в его сознание зерна их славного будущего, заставляя его смеяться, ожидая, когда он устанет и его начнет клонить в сон, и тогда она оставит его, чтобы пообедать в клубе с французскими офицерами, потом покататься с ними и с несколькими морскими офицерами-англичанами верхом на скаковом кругу ипподрома, потом будет сиеста, а потом она будет готовиться к приему у сэра Уильяма — почему бы ей в самом деле не пойти туда? Но сначала она вернется, чтобы пожелать спокойной ночи своему будущему супругу.
Все так чудесно и так ужасно, голова её больше всего была занята новой дилеммой: как раздобыть наличные. «Что мне делать? Я должна иметь деньги, чтобы расплатиться за лекарство, эта свинья Андре Понсен не станет мне их одалживать, я знаю, что не станет. Будь он проклят и будь проклят мой отец, укравший мои деньги! И будь проклят он, с Токайдо, пусть ад навеки проглотит его душу!
Прекрати это и сосредоточься. Помни, что ты одна и потому должна сама решать свои проблемы!
Единственная ценность, которая у меня есть, это кольцо, подарок Малкольма, а его я не могу продать, просто не могу. О Господи, все шло так хорошо, я официально помолвлена, Малкольм поправляется, Андре помогает мне, но лекарство такое дорогое, а у меня нет денег, настоящих денег, о Боже, Боже, что же мне делать?»
Слезы побежали у неё из глаз.
— Боже милостивый, Анжелика, что случилось?
— Просто... просто я так несчастна, — всхлипнула она и зарылась лицом в простыни на его постели, — так несчастна, что... что Токайдо случилось, и тебя ранили, и я... мне тоже больно — это несправедливо.
Десятивесельный катер сэра Уильяма спешил через лениво перекатывающиеся валы к флагману, стоявшему на рейде Иокогамы; матросы изо всех сил налегали на весла. Сэр Уильям был один в своей каюте, он стоял, ловко справляясь с изрядной килевой качкой, в сюртуке, визитке и цилиндре. Море было чистым; небо на западе темнело, облака уже стали серыми, но пока не было никаких явных признаков шторма. Когда катер подвалил к борту флагмана и все весла поднялись вертикально, он вскочил на трап и поднялся на главную палубу, где рев волынок возвестил о его появлении на корабле.
— Добрый день, сэр. — Лейтенант Марлоу ловко отдал честь. — Сюда, прошу вас. — Они прошли мимо рядов тускло поблескивавших пушек до квартердека — главная палуба и ванты напоминали потревоженный улей: пушки закреплялись, канаты сматывались в бухты, проверялись паруса, из трубы поднимался столб дыма, — поднялись по трапу, спустились по другому на вторую батарейную палубу, миновали матросов, задраивавших люки и убиравших такелаж, и подошли к каюте адмирала на корме. Марлоу постучал, и морской пехотинец, стоявший на часах у двери, сделал на караул.
— Сэр Уильям, сэр.
— Ну так открывайте дверь, Марлоу, ради бога.
Марлоу пропустил сэра Уильяма в каюту и приготовился закрыть за ним дверь.
— Марлоу, останьтесь здесь! — приказал адмирал.
