Сёя набрал полную грудь воздуха и начал разговор, который, как он понимал, мог бы обернуться его самым большим шансом в жизни, с огромными последствиями, прямыми и косвенными, для его зайбацу и для всех его будущих поколений.
— С того самого дня, как вы появились здесь, Отами-сама, вы все гадали и пытались разузнать, как и почему эти анг'рийские гайдзины правят большей частью мира за пределами наших берегов, хотя сами они — маленький островной народ, я так понимаю, меньше, чем наш... — Он замолчал, втайне забавляясь недоуменным выражением, которое вдруг возникло на лице Хираги. — А, прошу прощения, но вы должны знать, что ваши беседы с тем другом, который теперь мертв, и с вашим родственником подслушивались, прошу прощения. Я могу заверить вас, что ваши откровения останутся в тайне, ваши цели, цели Гъёкоямы и цели сиси одинаковы. Это могло бы оказаться важным для вас... Мы полагаем, что разгадали тот главный секрет, который вы пытаетесь раскрыть.
— А?
— Да, мы считаем, что главный секрет кроется в их заимодавческой, банковской, финансо...
Его слова утонули в пароксизме язвительного смеха, которым вдруг разразился Хирага. Кошка, грубо вырванная из своей мирной полудремы, тут же вонзила когти через шелковое кимоно сёи в его ноги. Он осторожно освободил когти из ткани и начал успокаивать её , сдерживая охватившее его бешенство, жалея, что он не может вколотить хоть немного разума в голову этого непочтительного молодого человека. Но рано или поздно это стоило бы ему жизни — ему пришлось бы иметь дело с Акимото и с другими сиси. Он ждал, сжав зубы; задание, которое ему поручили его повелители, было полно неожиданных опасностей и препятствий: «Прощупай этого юношу, разузнай, каковы его истинные цели, истинные мысли, желания и привязанности, кому он верен, используй его, он может стать идеальным орудием...»
— Ты сошел с ума. Дело лишь в их машинах, пушках, несметных богатствах и кораблях.
— Именно. Если бы мы владели всем этим, Хирага-сама, мы могли бы... — В тот миг, как он нарочно произнес настоящее имя, смех разом оборвался и глаза угрожающе прищурились. — Те, кто стоит выше меня, повелели назвать ваше имя один только раз, и то лишь затем, чтобы вы знали, что нам можно доверять.
— Откуда-они-его-знают?
— Вы упомянули счет Синсаку Отами, это условное имя вашего досточтимого отца Тоё Хираги. Разумеется, оно записано в их самых тайных счетных книгах.
Хирагу обуял гнев. Ему никогда не приходило в голову, что ростовщики могут иметь тайные книги, и поскольку каждый, от низших до самых высокопоставленных самураев, время от времени нуждался в их услугах, заимодавцы получали доступ к самым различным частным сведениям, записанным сведениям, опасным сведениям, которые они могли использовать потом как угрозу или как приманку для получения других сведений, тех, что никак не их ума дело — как ещё они могли узнать о наших сиси, если не с помощью каких-то подлых ухищрений, — так же, как этот пес сейчас смеет использовать их в разговоре со мной! Воистину справедливо все люди презирают купцов и ростовщиков и относятся к ним с подозрением, эту породу вообще следует вывести под корень. Когда сонно-дзёи станет реальностью, первое, о чем мы должны попросить императора, это отдать приказ об их уничтожении.
— Ну и?
Сёя был готов, он понимал, что нить между внезапной бешеной атакой и здравомыслием натянута до предела и доверять сиси нельзя, и держал одну руку рядом с рукавом кимоно. Голос его звучал мягко, но в нем безошибочно угадывались угроза или обещание:
— Те, кто стоит выше меня, повелели мне сказать вам, что ваши тайны и тайны вашего отца, наших досточтимых клиентов, хотя и записаны на бумаге, останутся тайнами, полными тайнами... между нами.
Хирага вздохнул и сел прямо, угроза очистила его разум от ненужной злобы, и он задумался о том, что передал ему сёя, об угрозе или обещании и всем остальном, о том, насколько опасен сам этот человек, эти Гъёкояма и им подобные, взвешивая свой выбор и опираясь при этом на своё происхождение и воспитание.
Выбор был прост: убить или не убить, выслушать или не выслушать. Когда он был ещё маленьким мальчиком, мать сказала: «Будь осторожен, мой сын, и всерьез запомни: убить легко, оживить убитого невозможно».
На какое-то мгновение все его мысли улетели к ней, всегда мудрой, всегда радующейся ему, всегда с открытыми ему навстречу руками, даже когда ломило суставы; сколько он помнил, эта боль никогда не оставляла её и с каждым годом скрючивала её чуть больше.
— Очень хорошо, сёя, я выслушаю тебя, один раз.
Сёя в свою очередь вздохнул: мост лег через глубокое ущелье. Он наполнил чашечки.
— За сонно-дзёи и сиси!
Они выпили. Время от времени он наливал им ещё.
