— Я тоже так считаю, и с вами согласятся почти все в Британском военном флоте. Разумеется, большую часть времени нам и приходится идти под парусом — ни один корабль не может взять на борт достаточно топлива, и от угля столько грязи! Однако в скверную ночь, когда безопасная гавань лежит прямо по курсу и в пасти шторма или противник оказывается вдвое крупнее тебя и с двойным превосходством в пушках, но при этом остается парусником, а ты нет, вот тогда ты поешь хвалу старику Стефенсону и британским инженерам за то, что они благословили тебя идти против ветра. Я бы проводил вас вниз, но, как я уже говорил, там везде угольная пыль и шум.
— Я бы очень хотела взглянуть хоть одним глазком. Можно?
— Конечно. Малкольм?
— Нет, благодарю, идите вдвоем, — ответил Малкольм. Он облазил машинные отделения их собственных пароходов ещё мальчишкой, и сами машины не заинтересовали его, только их эффективность, стоимость и количество угля, которое они потребляли.
Перед тем как покинуть мостик, Марлоу проверил положение своего корабля и ветер. Они находились в трех четвертях мили от берега, на достаточном удалении от флота и торговых судов.
— Первый помощник, примите руль. Когда мы поравняемся с флагманом, остановите машину и поднимайте все паруса, курс на восток.
— Есть, слушаюсь, сэр.
Малкольм смотрел, как Марлоу ведет Анжелику к среднёму трапу. Он почувствовал укол зависти, глядя на его легкую походку, и в то же время его забавляло то заразительное очарование, которым Марлоу пытался окутать её всю. Он расслабился в своём кресле. Море, небо, ветер и простор разгладили хмурые морщины на его лбу. Было так хорошо вновь оказаться в море, так чудесно ощущать себя частью этого мощного, содержащегося в безупречной чистоте, гордого боевого корабля; морское кресло было удобным и надежным, а мозг подбрасывал ему различные планы, как решить проблемы завтрашнего дня и дней последующих.
Йосс. Я не собираюсь ни из-за чего тревожиться, пообещал он себе. Помни о своей клятве и о новой эре!
После прибытия Горнта в Иокогаму, подобного дару небес, Малкольм возблагодарил Бога за спасение и поклялся, если информация Горнта окажется действительно такой важной, как он утверждал, что отныне и навсегда он будет делать все, что в его силах, и удовлетворится этим. Располагая достаточной информацией, чтобы раздавить Броков, он был, вне всякого сомнения, уверен, что мать поспешит поддержать его. Анжелика одна имела для него значение, и ещё быть тайпэном, но не только по имени.
В ту же ночь что-то повлекло его к зеркалу. Это должно быть сделано. Какая-то сила заставила его рассмотреть своё отражение, рассмотреть по-настоящему, впервые за многие годы заглянуть в себя по-настоящему глубоко, а не просто увидеть своё лицо.
Он долго стоял так, потом подумал: вот что ты такое, ты все ещё сильно страдаешь изнутри, ты не в состоянии полностью выпрямиться, ноги твои не служат тебе так, как должны, но ты можешь стоять, и ты можешь ходить, и здоровье твое улучшится. Остальное тело у тебя в порядке, как и твой мозг. Прими это. Помни, что мать и отец твердили тебе с самого детства. «Принимай свой йосс — так всегда говорил Дирк. Дирку отстрелили половину стопы, но это не остановило его, на его теле можно было насчитать дюжину ножевых и огнестрельных ран, он едва не погиб при Трафальгаре, где был „пороховой мартышкой", полдюжины раз его едва ни уничтожил Тайлер Брок. — Принимай свой йосс. Будь китайцем, — всегда советовал Дирк. — Выкладывайся до конца, и пусть дьявол заберет того, кто окажется позади всех!»
Его сердце тяжело застучало. Дирк, Дирк, Дирк. Чёрт бы побрал Дирка Струана! Ты ненавидел, когда его ставили тебе в пример, ты всегда смертельно боялся, что никогда не сможешь вырасти до этого недостижимого образа. Признай это!
Отражение не ответило ему. Но ответ дал он сам.
— Во мне его кровь, я призван управлять его «Благородным Домом», я тайпэн, я делаю все что могу, но мне никогда не сравняться с ним, я признаю это, будь он проклят, это истинная правда! Таков мой йосс.
Хорошо, словно сказало ему отражение. Но зачем ненавидеть его? Он не испытывает к тебе ненависти. Зачем ненавидеть его, как ты ненавидел его всю свою жизнь, ведь ты ненавидел его всю свою жизнь. Разве нет?
— Это правда, я ненавижу его и всегда ненавидел.
Он произнес эти слова вслух, и это потрясло его. Но это была правда, а вся любовь и уважение были сплошным притворством. Да, он всегда ненавидел его, но тогда вдруг, там, перед зеркалом, ненависть исчезла. Почему?
Я не знаю. Может быть, из-за Эдварда Горнта, может быть, он мой добрый дух, который отомкнул мое прошлое и выпустил меня на свободу, так же как и он хочет, чтобы я освободил его. Разве сэр Морган не отравил его жизнь, жизнь его матери и отца? Моей жизни Дирк, правда, не отравлял, но его тень всегда стояла между матерью и отцом и наполняла их ядом — разве это не их йосс, что отец умер, ненавидя его, а мать, как бы она открыто ни боготворила его... в своём сердце она ненавидит его за то, что он не женился на ней.
