— Эквивалент моего жалованья за четыре месяца, — с горечью произнес Андре, — жалкие гроши. Кстати о жалованье, Анри, мне нужен аванс или та премия, которую вы мне обещали много месяцев назад.
— Мы ни о чем тогда не договаривались, дорогой Андре. Со временем вы её получите, но, ещё раз прошу прощения, никакого аванса. Очень хорошо, эта сумма, после встречи.
— Половину сейчас, половину после. Он также сообщил мне, без всяких денег, что тайро Андзё болен и может не протянуть и года.
— У него есть доказательства?
— Полноте, Анри, вы же знаете, что это невозможно!
— Добейтесь, чтобы ваш осведомитель уговорил эту обезьяну тайро встретиться с Бебкоттом для медицинского осмотра... и я повышу ваше жалованье на пятьдесят процентов.
— Двойное жалованье начиная с сегодняшнего дня, двойное жалованье, и мне понадобится передать моему осведомителю приличную сумму сразу же.
— Пятьдесят процентов со дня осмотра и тридцать «мексиканцев» золотом, пять сразу, остальное потом. И ни сантима больше.
Сератар увидел, как в глазах Андре засветилась надежда. Бедный Андре, он теряет хватку. Разумеется, я понимаю, что изрядная часть этих денег прилипнет к его рукам, но это не страшно, работать со шпионами — грязное дело, а Андре особенно грязен, хотя и очень умен. И несчастен.
Он протянул руку и подцепил последний кусочек единственной головки сыра бри, которая прибыла с последним пакетботом, на льду, за фантастическую плату.
— Будьте терпеливы с беднягой, Вервен, а? — Каждый день он ожидал увидеть признаки болезни, но они не появлялись, и с каждым днём Андре казался немножко моложе, изнуренное выражение, не сходившее с его лица, пропало. Только вспыльчивости и раздражительности в нем прибавилось.
Mon Dieu! Личная встреча с Ёси! И если Бебкотт сможет осмотреть этого кретина Андзё, может быть, даже вылечить его, по моей инициативе — ничего, что Бебкотт англичанин, за такое я выторгую у сэра Уильяма какие-нибудь другие преимущества, — мы сделаем огромный шаг вперед.
Он поднял бокал.
— Вервен,
Анжелика апатично лежала на кровати под балдахином, опершись спиной на высокие подушки; ещё никогда она не выглядела такой бледной и бесплотной. Хоуг пристроился в кресле рядом с кроватью; он дремал, просыпаясь и опять погружаясь в сон. После обеда солнце пробилось-таки сквозь облака и ненадолго оживило этот тусклый, ветреный день. Ветер увлекал за собой корабли на рейде, натягивая якорные цепи. Полчаса назад — для неё минуты и часы стали одинаковы — сигнальное орудие возвестило о скором прибытии пакетбота, разбудив её ; не то чтобы она по-настоящему спала, скорее, перетекала безвольно из сознательного в бессознательное, не разделенные более никакой границей. Её взгляд скользнул мимо Хоуга. За его спиной она увидела дверь в комнаты Малкольма — нет, не его комнаты, не их комнаты, теперь просто комнаты для другого человека, другого тайпэна...
Слезы вернулись и хлынули полным потоком.
— Не плачьте, Анжелика, — мягко, с нежностью проговорил Хоуг, ни на секунду не ослабляя внимания, всматриваясь в её лицо в поисках пресловутых признаков надвигающейся катастрофы. — Все хорошо, жизнь продолжается, а с вами сейчас все в полном порядке, действительно в полном порядке.
Он держал её за руку. Носовым платком она смахнула слезы.
— Я бы хотела выпить немного чаю.
— Сию секунду, — ответил Хоуг, и его уродливое лицо просветлело от облегчения. Впервые она что-то сказала с сегодняшнего утра, сказала внятно и осознанно, а первые моменты возвращения к нормальной жизни были показателями исключительной важности. Он открыл дверь, едва сдерживаясь, чтобы не завопить от радости, хотя голос её и звучал чуть слышно, ни в нем, ни под ним, ни позади него не было истерики, свет в её глазах был здоровым, лицо уже не было опухшим от слез, а пульс, который он подсчитал, пока держал её за руку, был ровным и сильным, девяносто восемь ударов в минуту, и уже не прыгал, вызывая в нем тошнотворный страх.
— А Со, — распорядился он на кантонском, — принеси своей госпоже свежего чая, но не произноси ни звука, не говори ни слова, поставь все и уходи. — Он опять вернулся к кровати. — Вы знаете, где находитесь, моя дорогая?
Она лишь молча посмотрела на него.
— Позвольте задать вам несколько вопросов, если они утомят вас, скажите мне и ничего не бойтесь. Извините, но это нужно для вас, не для меня.
— Я не боюсь.
— Вы знаете, где вы находитесь?
— В своих комнатах.
Её голос звучал безжизненно, глаза ничего не выражали. Его тревога усилилась.
— Вы знаете, что произошло?
— Малкольм умер.
— Вы знаете, почему он умер?
— Он умер в нашу первую ночь на нашей брачной постели, и это все из-за меня.
В глубине его сознания тревожно прозвенел колокольчик.
