– Когда я позволю это. Малкольм, ты сделаешь так, как она говорит?
– В отношении Анжелики – нет. Ничего, из того что она пишет, не имеет никакого значения, ничего абсолютно! Ясно, что она не читала моего письма, ей просто наплевать на меня. Дьявольщина, что мне делать?
Хоуг пожал плечами.
– То, что ты уже решил: ты обручишься и по прошествии должного срока женишься. Ты поправишься. Ты будешь много отдыхать, есть много супа и овсянки и прекратишь принимать снотворное и болеутоляющие. Две следующих недели ты проведешь здесь, потом вернешься и встретишь… – он доброжелательно улыбнулся, – свое будущее с уверенностью.
– Мне очень повезло, что у меня такой врач.
– Мне очень повезло, что у меня такой друг.
– Вы тоже получили от нее письмо?
– Да. – Сухой смешок. – Получил, раз уж ты напомнил об этом.
– Ну и?
Хоуг закатил глаза.
– Довольно сказано?
– Да. Спасибо.
Теперь, наблюдая, как она танцует – центр вселенского восхищения, и похоти, грудь по моде приоткрыта, и весьма смело, тонкие щиколотки завораживают и заставляют взгляд искать выше, под пышными юбками из абрикосового шелка, – он почувствовал, что твердеет. Хвала Создателю за это, подумал он, и озлобление почти полностью покинуло его, по крайней мере, хоть это у меня в порядке, но, Господи, я знаю, что не выдержу до Рождества. Слишком долго ждать.
Время близилось к полуночи, сейчас она потягивала шампанское и пряталась за своим веером, с привычным кокетством поигрывая им, дразня тех, кто обступил ее со всех сторон, потом отдала свой бокал, словно королева или богиня, одаряющая простых смертных, вежливо извинилась и скользящей походкой вернулась к своему креслу подле Струана. Рядом собралась оживленная группа: Сератар, сэр Уильям, Хоуг, другие посланники и Понсен.
– Ла, мсье Андре, ваше исполнение великолепно. Не правда ли, Малкольм, дорогой?
– Да, великолепно, – произнес Струан, чувствуя себя скверно и стараясь скрыть это. Хоуг внимательно посмотрел на него.
Она продолжала по-французски:
– Андре, где вы прятались последние несколько дней? – Она взглянула на него поверх веера. – Если бы мы были в Париже, я была бы готова поклясться, что у вас появилась новая дама сердца.
– Всего лишь работа, мадемуазель, – непринужденно ответил Понсен.
Потом по-английски:
А, печально. Париж осенью особенно чудесен, он пьянит почти так же, как весной. О, подожди, пока я покажу его тебе, Малкольм. Мы обязательно должны провести там один сезон.
Она стояла рядом с ним и почувствовала, как его рука легко легла ей на талию, она опустила свою руку ему на плечо и стала поигрывать его длинными волосами. Его прикосновение нравилось ей, его лицо было красивым, он был красиво одет и кольцо, которое он подарил ей сегодня утром, крупный бриллиант в окружении бриллиантов помельче, привело ее в восторг. Она опустила на перстень глаза, покручивая его, восхищаясь игрой камня, гадая, сколько оно стоит.
– Ах, Малкольм, тебе понравится Париж. Если попасть в сезон, это просто удивительный город. Мы могли бы?
– Почему же нет, если тебе хочется.
Она вздохнула – ее пальцы пристойно ласкали ему шею – и сказала, словно какая-то мысль только сейчас пришла ей в голову:
– Возможно, как ты думаешь,
– То, как вы танцуете – истинный восторг для глаз, мадемуазель. В любом городе, – заметил Хоуг, потея и чувствуя себя неудобно в слишком тесном вечернем костюме. – Я был бы рад сказать то же самое о своем умении танцевать. Могу я предло…
– Вы совсем не танцуете, доктор?
