Малкольм Струан застывшим взглядом смотрел на письмо, его будущее — в руинах, прошлое — в руинах, все переменилось. Значит, она тайпэн! Мать — тайпэн! Если так говорит дядя Гордон, значит, это правда! Она обманом украла у меня мое право первородства, она сделала это, моя мать.
Но разве не к этому она стремилась все эти годы? Разве она не делала всегда всего необходимого, чтобы подчинить себе отца, меня, всех нас — где лестью, где мольбами, где слезами, где интригами. Эти её сводящие с ума молитвы всей семьей и церковь дважды по воскресеньям, мы как на веревке тащимся следом, хотя одного раза более чем достаточно. А выпивка! «Пьянство есть мерзость» и чтение цитат из Библии весь день напролет до состояния полного безумия, никакого веселья в нашей жизни, неукоснительное соблюдение Великого и всех остальных постов, беспрестанное воспевание гениальности Дирка Струана, чёрт бы его побрал, вечные причитания, какой, мол, ужас, что он умер таким молодым, — и никогда ни словом не обмолвилась о том, что он погиб в тайфуне, сжимая в объятиях свою китайскую любовницу — факт, который был тогда и остается сейчас самым громким скандалом во всей Азии, — и вечные проповеди о греховности плоти, слабость отца, смерть сестры и близнецов…
Он вдруг сел прямо в своём кресле с высокой спинкой. Безумие? Именно! — подумал он. Не смог бы я упрятать её в сумасшедший дом? Может быть, она действительно больна. Согласился бы дядя Гордон помочь мне… Ай-й-йа! Это я сошел с ума. Это я…
— Малкольм! Время обедать.
Он поднял глаза и увидел себя, увидел, как он разговаривает с Анжеликой, говорит ей, как она красива, но не будет ли она очень сильно против, если он попросит её пойти туда без него, поскольку ему необходимо принять несколько серьезных решений, написать письма — нет, ничего, что затрагивало бы её, вовсе нет, так, несколько деловых вопросов — и все это время в голове, как мельничные жернова, с тяжелым скрежетом вращались фразы «возвращайся один» и «кланяйся, она тайпэн».
— Прошу тебя, Анжелика.
— Конечно, если ты этого хочешь, но ты действительно чувствуешь себя хорошо, любовь моя? У тебя нет жара, правда?
Он позволил ей потрогать его лоб, поймал её руку и притянул к себе, усадив на колени, поцеловал её, а она поцеловала его и весело расхохоталась, потом поправила корсаж и сказала, что вернется после урока музыки, пусть он не беспокоится, и что для дагеротипа он должен будет надеть вечерний костюм, и «о, тебе так понравится мое новое бальное платье».
А потом он опять остался наедине со своими мыслями, и те же слова перемалывали его мозг: «Возвращайся один… Она тайпэн». Как смела она отменить заказ на ружья — что она понимает в здешнем рынке?
Тайпэн по закону. Значит, она действительно правит всем курятником, и мною. Безусловно, до тех пор, пока мне не исполнится двадцать один, и кто знает, сколько ещё потом. Пока не перестанет им быть. Пока…
А не в этом ли ключ? Не это ли имел в виду дядя Гордон, когда писал: будь китайцем. Как это — быть китайцем? Как поступил бы китаец, оказавшись в такой ловушке, как я?
Как раз перед тем, как погрузиться в свой особый сон, он улыбнулся.
Поскольку была суббота и день выдался ясный, у обрыва назначили футбольный матч. Почти все Поселение наблюдало за игрой с обычными драками и истерией, и на поле, и за его пределами, всякий раз, когда та или другая команда забивала гол. Армия играла против флота, по пятьдесят человек с каждой стороны.
Глядя на поле, Джейми думал о своём будущем. Несколько недель назад он написал в Шотландию Морин Росс, своей невесте. Написал, чтобы она больше не ждала его — почти три года с их последней встречи, пять лет после помолвки, — что ему очень жаль, что он осознает, как ужасно поступает, заставив её прождать так долго, но он абсолютно, окончательно уверился в том, что Восток не место для леди, и в равной степени убедился, что Азия была его домом, Иокогама, Гонконг, Шанхай, где угодно, но здесь, и он не имеет намерения уезжать. Да, он понимает, что вел себя нечестно по отношению к ней, но их помолвка подошла к концу. Это письмо будет его последним.
Целыми днями его мутило от омерзения к самому себе до того, как он написал это письмо, после его написания и после того, как он проводил взглядом вышедший в море пакетбот. Но он был уверен. Эта глава его жизни закончена. А теперь и глава со Струаном, которая казалась такой многообещающей, сулила несомненное повышение в следующем году, тоже заканчивается. Господь Всемогущий! Малкольм ни за что не уступит, поэтому у меня остается всего лишь несколько недель на то, чтобы решить, что делать дальше — и не забывай, что Норберт вернется до того времени. Что тогда? Они действительно будут драться? Если будут, значит, таков их йосс, но ты по-прежнему должен оберегать Малкольма в полную меру своих сил.
