Он с благодарностью подчинился, забормотал, как он любит её, по телу разлилась нега, он испытывал чувство бесконечного покоя, удовлетворения, принадлежа ей, начал погружаться в дрему и скоро уже глубоко спал. Корабельный колокол пробил одну склянку: половина первого, но он не шевельнулся, и она лежала, держа его на себе, успокоившаяся, удовлетворенная и благодарная: её будущее начало сбываться. Она наслаждалась тишиной каюты, редким поскрипыванием балок, плеском волн о борт, как и он, целиком отдаваясь ощущению исполненности.
Не разбудив мужа, она выскользнула из-под него, прошла в ванную и ополоснулась. Там она вздохнула и молча попросила прощения. Укол маленьким ножом. Андре говорил ей: «Мужчине трудно, почти невозможно определить в первую брачную ночь, девственна ли невеста, если у него нет причин подозревать обратное. Немножко страха, короткое „ох“ в нужный момент, пресловутая капля крови довершит дело, а утром все будет безмятежно и так, как должно быть».
Какой ужасный циник этот Андре, подумала она. Да охранит меня Господь от него и простит мне мои прегрешения — я рада, что вышла замуж, и скоро мы отплываем в Гонконг, так что мне больше никогда не придется думать о нем, только о моем Малкольме…
Она едва не танцуя приблизилась к кровати. Тихонько забралась под одеяло, взяла его руку, закрыла глаза, и перед ней поплыли восхитительные картины их будущего. Я так люблю его.
Она вдруг пробудилась, подумав, что почувствовала ещё один подземный толчок. В каюте было темно, только самый кончик фитиля горел в лампе под потолком, слегка покачивавшийся из стороны в сторону. Потом она вспомнила, как увернула его перед сном, сообразив, что разбудивший её звук был звяканьем корабельного колокола, а не пронзительным перезвоном колоколов собора во время землетрясения, пугавшим её во сне, а толчок был просто покачиванием корабля на волне и что её сон вовсе не был кошмаром. Тут, увидев его рядом с собой, она ощутила внутри себя теплый свет любви — ничего подобного она раньше не испытывала — и вспомнила, что они женаты и это тоже не сон.
Четыре склянки? Два часа ночи. Или шесть часов? Нет, глупенькая, этого не может быть, потому что тогда снаружи было бы светло, а Малкольм сказал, что ему нужно побывать на берегу, прежде чем мы поднимем якорь и вернемся в цивилизованный мир, чтобы напасть на дракона в его логове — нет, чтобы поприветствовать мою дорогую свекровь, которую я очарую и заставлю измениться и которая быстро полюбит меня и будет самой лучшей, самой обожающей бабушкой.
Она смотрела на него в густом полумраке. Он спал на боку, положив голову на согнутую правую руку, морщины озабоченности на его лице разгладились, дыхание было тихим и ровным, тело теплым, с чистым, приятным мужским запахом. Это мой муж, и я люблю его и принадлежу ему одному, а того, другого, никогда не было. Какое счастье выпало мне!
Её рука легко коснулась его. Он шевельнулся. Его рука тоже потянулась к ней. Ещё не проснувшись окончательно, он произнес:
— Хеллоу, Эйнджел.
— Je t'aime.
— Je t'aime aussi.
Его рука стала искать её. Она ответила. Захваченный врасплох, он дернулся и повернулся к ней, задержал дыхание, когда острая боль прыгнула вверх и замерла на самом дне глаз, потом, когда боль прошла, выдохнул.
— Je t'aime, chéri, — сказала она, наклонилась, чтобы поцеловать его, и между поцелуями прошептала: — Нет, не двигайся, останься так, не шевелись, — и добавила с тихим смешком голосом, глухим от желания: — Лежи спокойно, mon amour.
Через мгновение страсть захлестнула его с головой. Возбужденный и дрожащий, забыв обо всем, деля с нею на сей раз эту волшебную чувственность, он начал двигаться медленно-медленно, потом быстрее, снова медленно, глубже, её охрипший от страсти голос подгонял его, он отвечал, ещё и ещё, сильнее и сильнее, все его железы, мышцы, мучительное томление, как в водовороте, сходились в одну точку, пока она не приблизилась к краю, замерла на самом краю, отступила, подошла снова, а он поддерживал её, помогал ей, ударяя вновь и вновь, пока она не почувствовала, что её тело вдруг исчезло, потеряло вес, все вокруг исчезло, и она упала на него сверху, биения её тела, её крики затягивали его все глубже в неё, его мышцы напряглись до предела в последнём толчке. И тогда, тогда, тогда он тоже вскрикнул и завис, невесомый, а его тело продолжало ввинчиваться и биться само по себе, пока не наступил последний, неистовый и, о, такой долгожданный спазм, и все движения стихли.
Только мешалось в тишине их тяжелое дыхание, пот и стук сердец.
