— Прятать мне пока особенно нечего, все важные бумаги в Гонконге у матери, записи о том, каким должен быть тайпэн, копия завещания отца, завещание матери и так далее, печать тайпэна. Это, — он пожал плечами, глаза его сияли, — это для разных пустяков и тайных подарков, которые я, возможно, буду делать тебе, если ты будешь очень хорошей девочкой и станешь любить меня до беспамятства…
Она открыла коробочку. Золотое кольцо с рубинами. Не слишком ценное, но достаточно дорогое. Бумаги были деловыми документами, в которых она ничего не понимала, столбцы цифр.
И никакого завещания.
Чёрт, подумала она про себя без всякой злости. Это значительно бы все упростило для меня в будущем. Андре особенно подчеркнул это.
Сегодня утром Варгаш пригласил его к ней по её просьбе; она выбрала его имя из списка тех, кто заходил и оставил свои визитные карточки.
— Мсье Варгаш, сначала моего портного, я должна срочно заказать траурные одежды, после него мсье Андре, потом — мистера Ская… не нужно беспокоить мистера Макфея, пока я не пошлю за ним. Для всех остальных я отдыхаю, и, мсье, — добавила она на всякий случай, — пожалуйста, отнеситесь ко всему этому со всей осмотрительностью и скромностью, какой, как говорил мне муж, вы обладаете. Я приму каждого в кабинете тайпэна.
Она заметила, как сверкнули глаза Варгаша при этом слове, но он промолчал, поэтому ей не понадобилось проявлять твердость. Кабинет был выбран после тщательных раздумий, и когда старый портной вошёл вместе с Варгашем, она сказала:
— Пожалуйста, спросите его, сколько времени займет изготовление траурного платья, черного, такого, как это. — Она была в темно синем платье с длинными рукавами и высоким воротом.
— Он говорит, три дня. Траурное, сеньора? Цвет траура в Китае белый.
— Я хочу, чтобы оно было черное. Из шелка. И готово завтра.
— Через три дня.
— Если он возьмет мое другое платье, бледно-голубое, то, которое он сшил для меня, и покрасит его в черный цвет, сколько это займет?
— Он говорит, два дня.
— Скажите ему, вдове тайпэна «Благородного Дома» требуется такое черное платье завтра. Завтра утром.
Старый китаец вздохнул, поклонился и вышел. Затем Варгаш объявил о приходе Андре Понсена.
— Здравствуйте, Андре.
— Здравствуйте. Я никогда не видел вас более прекрасной. Это было сказано искренне, не как комплимент.
— Мне нужен совет, скорый, тайный. Мы должны действовать очень быстро, очень разумно. Мой брак законен, да?
— Мы так полагаем, что да, согласно британским морским законам. Мы не уверены насчет французского закона. И то и другое — серые области.
— Я не понимаю.
— Могут быть оспорены. Если возникнет разногласие между французскими и английскими законниками, британский закон останется главенствующим. Тот факт, что он несовершеннолетний, — как вы оба, по сути, но в данном случае определяющую роль играет он, прошу прощения, — и его неподчинение письменным требованиям своего законного опекуна означает, что правомочность брачной церемонии, вероятно, будет оспорена.
— Где? Здесь? Кем?
— Тесс Струан. Кем же ещё? — произнес он с издевкой.
— Смерть Малкольма для вас не имеет никакого значения, не так ли?
— Как раз наоборот, она безмерно усложнила мою жизнь, мадам, — добавил он, впервые назвав её так. — Это серьезное осложнение для нас обоих.
Она решила принять его, сидя за рабочим столом Малкольма и в его кабинете, потому что её будущее было поставлено на карту и она должна была иметь в своём распоряжении всю дьявольскую хитрость этого человека и ещё много сверх того. В своей комнате она была бы менее уверена в себе, хотя обычно в будуаре она чувствовала себя уверенней всего. Не поэтому ли мужчины имеют кабинеты, а мы ограничены кушеткой и женственным интерьером полуспальни?
— Как можно опять все упростить, Андре?
— С первым осложнением вы уже справились.
Когда она в горе спешила укрыться в миссии, он перехватил её и почти волоком втащил к себе в кабинет, набросившись на неё с проклятиями, едва была закрыта дверь, зло тряся её и говоря: «Ты что, с ума сошла, сука бестолковая? Возвращайся в его дом, оставайся там и не смей трогаться с места, тебе нельзя прятаться здесь или ты погубишь себя! Возвращайся туда, дура, мы встретимся позже и поговорим, только, ради Христа, ничего не подписывай и ни на что не соглашайся, ну, шевелись, убирайся отсюда!»
— Вы были совершенно правы, Андре, — сказала она, не сердясь на него за грубость и жестокость, прекрасно все понимая. — Спасибо, что вы сказали мне все так, чтобы это дошло до меня, пробилось через мою боль. Это было первое. Что дальше?
