Галерея аферистов полностью

Зато у Мэри Кассатт Воллар как продавец вызывал восхищение: в декабре 1913 г. она писала своей подруге и клиентке, известной собирательнице картин миссис Хейвмейер: «Воллар с радостью принял у Дега и продал с большой прибылью вещи, от которых отказался Дюран-Рюэль. Воллар – гений своего ремесла, по-видимому, он способен продать все». Но каким образом? «Вести дела с Волларом всегда было отчасти подвигом, – вспоминала Рут Бэквин, – ведь, как правило, он убеждал клиентов не покупать его картины». Когда миссис Хейвмейер действительно отправилась к Воллару покупать Сезанна, он заставил ее ждать, не желая прерывать разговор с каким-то художником. Миссис Хейвмейер заметила, что опоздает на пароход. Воллар вежливо ответил: «Мадам, я совершенно уверен, что вы успеете на следующий». Так и случилось. Разумеется, дело в том, что в те времена вы могли купить Сезанна только у Воллара. Воллар действовал с позиций силы. Его монополия помогла ему нарастить впечатляющие мускулы, которыми он не прочь был поиграть. Он поддерживал отношения со многими торговцами картинами в разных странах и понимал, насколько полезно часто и надолго предоставлять свои картины для выставок, например Кассиреру для серии выставок в Берлине, Роджеру Фраю для выставки постимпрессионистов в Лондоне в 1910 г., для нью-йоркской Арсенальной выставки 1913 г., где он продал картин больше, чем любой другой европейский торговец.

В пожилом возрасте Воллар привязался к жене своего старого друга мадам де Галеа, но жить с ним было бы очень нелегко. Со временем его холостяцкие привычки приобрели уже совсем странные формы: Даниэль Вильденстейн вспоминает, что пожилой Воллар ужасно боялся простуды и сделался патологически скуп. «Воллар что-нибудь отдаст? Не смешите меня!» – восклицал Вильденстейн. Однако в его тоне можно различить сдержанное восхищение. Два этих монстра вступили в борьбу, когда Вильденстейны попытались вести дела с Волларом в 1920-е и 1930-е гг. «Мы ходили к нему в галерею примерно раз или два в неделю, надеясь купить у него ту или иную картину, – вспоминал Даниэль. –Картины всегда лежали на полу, сваленные в кучи… Если вы хотели купить у него Сезанна, надо было просить Ренуара. Разумеется, Ренуара, только не Сезанна. А если вам нужен был Ренуар. Вот тогда, если вам повезет, он мог выудить откуда-нибудь и предложить вам Сезанна». Что это было, чувство юмора, граничащее с чувством абсурда, сознание собственной силы или очень тонкая уловка дельца? Возможно, отчасти всего понемногу.

В сознании маленького Жана Ренуара, сына живописца, денежный успех настолько слился с образом Воллара, что какое-то время ему казалось, будто американская валюта называется не «доллар», а «воллар». «Воллар высок, неуклюж, серьезен, прост в общении и во что бы то ни стало намерен оставить свой след в истории современного искусства, – писал нью-йоркский художественный критик Генри Мак-Брайд в 1915 г., когда Гертруда Стайн представила его Воллару. – Он привык прищуривать один глаз больше, чем другой, отчего в лице его появляется некая асимметрия». Даниэль Вильденстейн описывал пожилого Воллара так: «Массивный, с низким голосом, с небольшой бородкой, закрывает лысину беретом». «Старый медведь, но всегда бдителен, всегда настороже», – говорил о нем Рене Жампель.

В марте 1920 г. Воллар сказал Лео Стайну, что отныне предпочитает не продавать картины, а писать книги, особенно потому, что покупка предметов искусства превратилась во вложение денег. Свое отрицательное отношение к искусству как к объекту инвестиций он, в отличие от других торговцев, не объяснял благородными мотивами и не утверждал, что искусство значит для него больше, чем деньги. Его терзала горькая мысль о том, что от картин, которые он им продал, новые владельцы получат прибыли – прибыли, которые он мог положить в собственный карман, если бы не поторопился продать эти картины, а подождал, глядя, как цены на рынке неумолимо ползут вверх. Это было ужасно тягостно. «Ну почему я должен уступать прибыль другим?» – простонал он в разговоре со Стайном. Уж лучше тогда не продавать вовсе.