Когда художнику-бессребренику Емельянову предложили за немыслимые деньги продать раннюю картину, на которой была запечатлена ладошка его сына, он ответил категорическим отказом. Но арт-агент была так настойчива, что Илья стал сомневаться в правильности своего решения. Действительно, пора прекращать сидение на шее у своей жены, пора вернуть себе уважение близких! А то, что картина всегда воспринималась талисманом, – сентиментальный предрассудок. Дурные предчувствия – пустяки, розовые сопли. Знать бы тогда Илье, в какую авантюру ввяжет его импресарио!
К середине лекции по строительной механике Макс уже окончательно решил, что смоется с остальных пар. Очень уж тоскливо казалось сидеть в душной аудитории и слушать нудное бубнение препода, когда на улице такое яркое, праздничное, радующее глаз и душу бабье лето. Быть может, последние теплые деньки в этом году, слишком теплые для октября. Не исключено, что уже через неделю-другую наступят холода, начнутся либо хлюпающая каша под ногами и мокрый снег, либо гололед – все эти «прелести» долгой московской зимы. И что же – остаться здесь еще на три с лишком часа? Ну уж нет! Прочь из универа, на волю! Больше невыносимо здесь торчать, да еще в
– Слушай, ну что ж ты так надрываешься? – не раз спрашивал ее Макс. – Лето, жара, сейчас бы гулять, купаться… А ты все работаешь и работаешь. От работы, между прочим, кони дохнут.
– Мне нужны деньги, – привычно отвечала Лена.
– Ну, не до такой же степени! Знаешь поговорку: всего пива не выпьешь, со всеми девчонками не перегуляешь, а всех денег не заработаешь.
– Ладно, Максим, не будем об этом, – обрывала разговор она, а между строк читалось: «Тебе этого не понять».
После таких слов Макс замолкал. По большому счету, Лена была права. Ему действительно было ее не понять, он, признаться, даже вообразить себе не мог, что сам будет когда-то работать, ходить в офис, зарабатывать деньги… То есть со временем, конечно, придется это делать, никуда не денешься, но пока даже думать о подобных перспективах не хотелось. Пока что деньги и все к ним прилагающееся доставались ему легко. Не в таком объеме, конечно, в каком хотелось бы (например, тачки своей у Макса в девятнадцать лет так до сих пор и не имелось), но на жизнь хватало. Мать почти ни в чем не отказывала единственному сыну, дед нет-нет да делал неплохие подарки, дядя Влад частенько подкидывал «на молодость», как он это называл, – с тех пор, как Макс узнал, что у них с маман шуры-муры. Впрочем, маму Максим за это не осуждал, даже был в какой-то степени на ее стороне, понимая, что батя у них тот еще зануда. С таким талантом, как у него, можно было бы как сыр в масле кататься, свалить за кордон в какое-нибудь теплое местечко, куда-нибудь в Италию или Швейцарию (с семьей, разумеется!), и жить там припеваючи. Так ведь нет – у него, понимаете ли, принципы, не хочет, видите ли, родину покидать…
Когда в коридоре зазвенел наконец-то долгожданный звонок, Макс первым сорвался с места и, перепрыгивая через ступеньки, поскакал через всю огромную аудиторию вниз, с привычной верхотуры, где всегда сидел, к выходу.
– Максим! – окликнул его в спину девичий голос. – Емельянов!
Он обернулся и встретился глазами с преданным взглядом Ани Дорошиной. Отличница, первая зубрилка потока глядела на него с таким обожанием, что парень невольно усмехнулся про себя.
– Чего? – не слишком приветливо спросил он.
– Максим… – Она опустила глаза и вся залилась краской. – Ты… Я хотела… Я хотела спросить… Ты задачу к семинару решил?
– Не-а, – весело покачал головой Макс. – И задачу не решил, и на семинар оставаться не собираюсь. Пока!