Из ее болтовни Галя узнала, как глубоко несчастен Михаил Николаевич со своей женой, пустой светской женщиной, холодной и эгоистичной, помешанной на туалетах, балах и выездах; как мало она подходила домоседу Таларову, любящему семейный очаг, мечтавшему о тихом счастье в мирном уголке. Сперва она прикрывалась лишь вымышленными болезнями, чтобы под предлогом лечения вырваться из скучной для нее обстановки и вволю повеселиться за границей, в конце же концов дотанцевалась-таки до того, что хватила жесточайший плеврит, перешедший в чахотку. Приблизительно за год до того, как начинается наш рассказ, Михаил Николаевич был вызван телеграммой, возвещавшей об опасном состоянии здоровья Мэри. Он немедленно отправился к ней и быстро возвратился, схоронив жену и привезя на родину свою крошку дочь.
Все это Галя знала лишь со слов подруги, самого же дядю Мишу она не видела с памятного июньского дня, когда он приехал такой грустный, со скорбным выражением добрых глаз, как бы надломленный тоской, надрывая своим видом сердце Гали. И теперь, как живой, стоит в памяти девушки этот образ. И вот наконец он едет, добрый, ласковый дядя Миша. Завтра он будет тут!
Почти всю эту ночь Галя провела без сна, тем не менее поднялась на следующее утро бодрее и веселее, чем когда-либо. Дело так и кипело в ее проворных умелых руках, а было его по самое горло, так как наступила Страстная пятница.
Розовый передник беспрестанно мелькал то здесь, то там и нет-нет да заворачивал в «кожаную» комнату, чтобы удостовериться, все ли там в идеальном порядке. Кукушка и качалка, невзирая на вчерашнее распоряжение Марьи Петровны, конечно, были в ней оставлены: во-первых, Галя ни минуты не собиралась приводить это приказание в исполнение, во-вторых, и сама Таларова забыла про него; в сущности, ей было совершенно безразлично, где стояли означенные вещи — все сказанное накануне вытекало просто из желания сорвать на ком-либо или на чем-либо свое неудовольствие по поводу неприятной для нее телеграммы.
Между тем девушка успела за ночь подробно припомнить все привычки и вкусы Михаила Николаевича, в результате чего на утро к часам и качалке прибавился еще красный шелковый абажур, у кровати ковер с собаками, несколько диванных подушек и пускающий мыльные пузыри бронзовый мальчуган, служащий ночником, а также для зажигания папирос, — все вещи, любимые дядей Мишей, раньше постоянно окружавшие его.
При поездке в город за покупками были раздобыты мятные леденцы и миндальные пряники, которые во времена оные нет-нет да, бывало, и вынырнут на свет Божий из глубоких карманов Таларова. Кроме того, Галя решила испечь еще домашние пряники, обычно особенно ей удававшиеся, и мазурек [23] из цельных орешков в шоколаде, которые, как сейчас она помнит, так аппетитно хрустели на больших белых зубах Михаила Николаевича. Все это было сочинено и выполнено экспромтом, сверх установленной и так уже очень обширной программы, поэтому своим появлением вызвало недоумение Марьи Петровны.
— Что тебе вздумалось напечь всего этого? Я, кажется, не заказывала? — спросила она.
— Неужели нет? — притворно удивилась девушка. — А я так ясно помню, как вы мне говорили. И потом, в прошлом году вы были очень недовольны, когда ореховый мазурек не удался, так уж на этот раз я особенно над ним постаралась, — кривит душой Галя.
Памятуя вчерашний шум из-за кукушки и качалки, она боится его повторения и благоразумно умалчивает об истинной побудительной причине появления на свет этих двух «сверхштатных» снедей. Карамель и прянички, купленные Галей на ее личные деньги, тоже до поры до времени содержатся в стороне от ненужных взоров.
За хлопотами и возней быстро мелькает день, не давая времени томительному чувству ожидания. Настает вечер.
Как и накануне, Марья Петровна, проклиная свою судьбу за то, что ей приходится снова «тащиться» на этот «противный вокзал», да при том — «кто его знает? — пожалуй, и на сей раз напрасно», все же пускается в путь.
Столовый стол заставлен всевозможными холодными блюдами и закусками. Пузатенький никелевый самовар приветливо и радушно поет свою несложную веселую песенку.
Вот снова раздается с таким нетерпением ожидаемый стук экипажа и, как накануне, слышится сердитый возглас Марьи Петровны.
— Конечно, опять нет! Разве может этот господин хоть раз в жизни явиться, когда его ждут? Теперь не хватает только, чтобы он пожаловал завтра. Ведь от этого сумасброда всего можно ожидать, — негодует Таларова.
Но Галю известие, что дяди Миши еще нет, почему-то не огорчает так, как накануне: то, что возмущает и пугает Марью Петровну, девушке кажется необычайно заманчивым и привлекательным.
«Правда! Если бы завтра! В самую Пасхальную ночь! Вот бы хорошо! Вот самая лучшая встреча Светлого праздника, которую только можно придумать».
Мысль эта чрезвычайно улыбается Гале. И ей так страстно хочется верить, что оно непременно случится, что она даже делает по этому поводу соответствующие распоряжения.
