Глаза его блеснули в темноте, словно бы отразили блики яркого солнца, на которые он смотрел.
— Наверное, это очень странно?
— О чем ты?
— Находиться одновременно в двух местах?
— Я к этому привык, — ответил он. — Я позволяю своему сознанию разгуливать по всему миру.
— А вдруг, пока твое сознание странствует, что-нибудь случится с твоей яхтой?
— Я сразу об этом узнаю, — откликнулся он. — Мы отлично понимаем друг друга, мой «Самарканд» и я. Смею тебя заверить, сейчас моя лодка в полной безопасности. Волны на море не больше, чем в ванне для купания младенцев. Да, Мэддокс, тебе тоже надо вырваться из дома. Здесь все воспринимаешь по-иному. Тобой завладеют мечты, ты забудешь про зло, которое совершил, тебя перестанут мучить загадки вселенной и мысли о неотвратимости смерти...
— А любовь? Ты забыл о любви, — перебил я.
— Ах да, любовь... Любовь — это совсем другое, — даже в темноте я сумел различить, что взгляд Галили, прежде устремленный на меня, уперся в пустоту. — Как бы далеко ты ни заплыл, от любви не убежишь. Она всегда будет идти за тобой по пятам.
— Судя по твоему унылому голосу, это обстоятельство тебя не слишком радует.
— Знаешь, брат, радует это меня или нет, тут ничего уже не изменишь. Правда в том, что от любви не скрыться. — Галили протянул руку. — У тебя случайно нет сигареты?
— Нет.
— Черт. Стоит заговорить о любви, и мне сразу хочется курить.
— Я совершенно сбился с толку, — признал я. — Предположим, у меня была бы с собой сигарета. Ты что, смог бы...
— Взять ее у тебя и закурить? — подхватил Галили. — Ты об этом хотел спросить?
— Именно.
— Нет. Не смог бы. Но я смотрел бы, как куришь ты, и разделял твое удовольствие. Ты же знаешь, как много я испытал, проникая в чувства других людей.
Галили опять рассмеялся, но на этот раз в его смехе не было горечи. Способность, которой он обладал, искренне радовала его.
— Поверь, брат, чем старше я становлюсь — а я чувствую себя очень, очень старым, — тем больше убеждаюсь, что любой опыт становится приятнее, когда получаешь его, так сказать, из вторых рук. А то и из третьих. Рассказывать и слушать истории о любви куда приятнее, чем самому влюбляться.
— А смотреть, как кто-то другой курит сигарету, приятнее, чем курить самому, да?
— Нет, — вздохнул он. — Но разница не слишком велика. Ну, брат, перейдем к делу. Зачем ты меня вызвал?
— Я тебя не вызывал.
— Ну да...
— Это правда. Я тебя не вызывал. Я понятия не имею, как тебя можно вызвать.
— Мэддокс, — произнес Галили, и в голосе его послышалась обидная снисходительность. — Ты меня не слушаешь...
— Черт побери, я только и делаю, что слушаю тебя...
— Не кричи.
— А я и не кричу.
— Нет, кричишь.
— Потому что ты говоришь, что я тебя не слушаю, — сказал я как можно спокойнее, хотя и не ощущал этого спокойствия. Я никогда не чувствовал себя спокойным в присутствии Галили. Даже в благословенные времена до войны, до того как Галили отправился странствовать по свету, до всех треволнений, связанных с его возвращением, до того как я потерял свою обожаемую жену, а Никодим оставил этот мир — словом, в те времена, когда жизнь наша со стороны могла показаться раем, — мы с Галили вступали в жестокие споры по самым незначительным поводам. Стоило мне различить в его голосе насмешливые нотки или ему узреть подвох в моих словах — и мы готовы были вцепиться друг другу в глотки. Хотя причины, вызывавшие подобные вспышки ярости, и яйца выеденного не стоили. Мы набрасывались друг на друга по малейшему поводу, ибо ощущали, что на каком-то глубинном уровне сущности наши непримиримы. С годами, кажется, ничего не изменилось. Стоило нам обменяться несколькими фразами, и мы вновь ощетинились, исполненные взаимной неприязни.
— Давай сменим тему, — предложил я.
— Давай. Как там Люмен?
— Все такой же чокнутый.
— А Мариетта? У нее все хорошо?
— Замечательно.
— Она, как обычно, влюблена?
— Сейчас нет.
— Передай ей, что я про нее спрашивал.
— Всенепременно передам.
— Я всегда был к ней привязан. Знаешь, во сне я частенько вижу ее лицо.
— Она будет польщена, когда я скажу ей об этом.
— Тебя я тоже вижу во сне, — сообщил Галили.
— И просыпаешься, скрежеща зубами и изрыгая проклятия, — подсказал я.
— Нет, брат, — покачал он головой. — Это приятные сны. В них мы все вместе, а этой ерунды словно и не бывало.
Слово «ерунда» странно прозвучало в его устах, к тому же в нарочитой пренебрежительности подобного определения было что-то оскорбительное. Я не смог удержаться от комментариев.
— Может, для тебя это и ерунда, но для всех нас это слишком серьезно.
— Я не хотел...
— Все, что ты хотел, Галили, — это отправиться на поиски приключений. И я уверен, ты пережил немало увлекательных минут. И даже часов.
— Меньше, чем ты думаешь.
— Ты пренебрег своими обязанностями, — не унимался я. — Обязанностями старшего сына. Ты должен был показать пример остальным, но тебя волновали только собственные удовольствия.
— С каких это пор жить в свое удовольствие стало преступлением? — поинтересовался Галили. — К тому же, брат, это у меня в крови. Такая уж мы сластолюбивая семейка. Все чересчур охочи до наслаждений.
