– Нет. Будьте паинькой, не сердитесь на старика, у которого, когда он на вас смотрит, слюнки текут, потому что желание более живуче, чем потенция, как заметил еще великий Шекспир. Я хотел бы развеяться, поэтому вы не могли бы отвезти меня в «Майами-Хай-Алай»? Это около аэропорта, конечно, нам придется сделать крюк, но раз мы все равно на машине…
Женщина вздохнула и недовольно отвернулась, но поехала, куда просил старик, а тот, устроившись поудобнее на кожаном сиденье, сложил руки на ширинке:
– Да, это правда, великая правда.
Она не проявила к нему никакого интереса и не спросила, какую правду он имеет в виду, а Вольтер украдкой посмотрел на нее, чтобы понять, какое впечатление произвели его слова.
– Нельзя не посочувствовать мужчине, у которого желание еще живо, а потенции уже нет.
Ничего. Никакого впечатления. Словно она его не слышала. Так же безучастно выслушала она и его цветистую благодарность, когда машина затормозила у яркой вывески. Последние слова Вольтер договаривал уже вслед отъезжавшей машине, после чего сделал ей вслед непристойный жест, да с таким азартом, что рука в сгибе локтя заныла.
– Вам входной билет на представление?
– А что, у меня лицо идиота, который готов заплатить тридцать долларов за отвратительный ужин? Ты что, приятель, не узнаешь меня?
– Проходите, дон Вольтер, проходите, но иногда вы могли бы и остаться поужинать.
– Ты – то, что ты ешь, как говаривал Аристотель. Я выпью сок и посмотрю матч.
– И ставить ни на кого не будете?
– Игра унижает человеческое достоинство, Дантон.
Чернокожий верзила родом из Камагуэй пропустил его, и лицо дона Вольтера приняло выражение требовательного и капризного клиента, который недоверчиво смотрит на то, что ему предлагают, опасаясь, что оно окажется ниже уровня его требований. За металлическим ограждением четверо молодых парней в белом – двое с черными повязками, а двое – с красными – изо всех сил лупили по мячу, словно он каменный. «Чикито де Бисейн Первый и Палеро Третий против Аристарайна и Амескуа», – сообщил ему распорядитель с раскосыми глазами китайца и с кубинским акцентом. Человек, собиравший ставки, стоял около второго ряда, и Вольтер взглядом остановил его, давая понять, что не хочет пропустить ни одного маневра игроков.
– Жаль, что таких игроков, как в мое время, уже не осталось. Чикито де Аноета. У него были каменные кулаки, он любой мяч в месиво превращал.
– Это в каком веке было, приятель?
– В девятнадцатом. Посмотрите, как прыгают, – антилопы, да и только.
Но он не сводил глаз с игрока в баскский мяч, который одним броском, на секунду повиснув в воздухе, отправлял мяч прямо в упругую стену, и та жалобно отзывалась в ответ. А потом снова швырял мяч, чтобы закрепить свою победу, и его обмякшее было тело превращалось в один сплошной мускул, в сгусток энергии. «Какие ребята, какие ребята! Красоты в них нет, но силы…»
Распорядитель исподтишка наблюдал за ним, заражаясь азартом старика.
– Я столько раз видел эту игру в тех местах, где она родилась – в Стране Басков или в Наварре. Там в каждой деревушке есть такая стена, и баски с раннего детства играют в эту игру, поэтому неудивительно, что тут им нет равных в мире.
– О чем вы, старина? Где эти места?
– В Испании.
– Ну, это в Европе… Испания где-то рядом с Германией, а я думал, что эта латиноамериканская игра.
– Какого черта! Латиноамериканская! Это баскская игра, и если ее любят во всех странах, даже на Филиппинах, то лишь потому, что мы, испанцы, завезли ее туда, когда были властителями мира.
– Это было в девятнадцатом веке?
– Пусть в девятнадцатом, если вам так нравится.
– Я с детства люблю эту игру, но не знал, что она испанская.
– Она баскская, баскская.
