Карандаш царапает лист, стремясь опередить туман забвения.
Набросок наполовину закончен, когда вдруг раздается чей-то крик. Оливия резко поворачивается в ту сторону, карандаш соскальзывает, кончик ломается.
Ей доводилось слышать крики и раньше: пронзительные вопли играющих детей, вой сломавшего руку ребенка, ужасающий визг девочки, которая проснулась и обнаружила в постели насекомых.
Но этот крик другой.
Рыдания.
Дрожащие вздохи.
Напряженные и отчаянные всхлипы.
Оливия вскакивает и мчится к двери, но не может открыть. На миг впадает в панику, а потом вспоминает о маленьком золотом ключе. Тот со щелчком поворачивается в скважине, Оливия выбегает в коридор, в глубине души ожидая, что крики смолкнут, как только она переступит порог.
Но крики не смолкают.
В одной из комнат дверь распахнута, в коридор оттуда льется свет, и мечутся по проему тени. Слышны голоса Ханны и Эдгара, звуки борьбы, и Оливия понимает,
Крики превращаются в слова, в мольбу:
– Я не могу его бросить. Не могу бросить. Почему вы не даете ему помочь?!
Глаза кузена открыты, но душой он где-то не здесь. Он не видит Ханну с растрепанными волосами, которая лихорадочно ему что-то шепчет, не видит Эдгара, чьи руки пытаются удержать его корчащееся тело, не видит Оливию, застывшую с распахнутыми глазами на пороге.
– Это сон, – увещевает Ханна. – Просто сон. Он тебе не навредит.
Из уст экономки льются слова Грейс, да только это неправда. Мэтью явно страдает. Из его горла вырывается подавленный всхлип, и очень страшно видеть кузена таким – будто с душой нараспашку, с обнаженным нутром. Он выглядит очень юным и очень испуганным. Оливия окидывает взглядом обстановку: поднос с почти не тронутой едой, плотно закрытые ставни, у дальней стены – силуэт с острыми углами, накрытый простыней.
Очередной вскрик – и она снова смотрит на кровать. Ханна и Эдгар пытаются закрепить запястья Мэтью кожаными ремнями. Оливия с трудом подавляет панику и желание броситься вперед и оттащить домочадцев от кузена. Желание настолько сильное, что его мощь потрясает. Оливия делает шаг к кровати, но, встретив резкий взгляд Эдгара, переполненный болью и горем, замирает на месте.
Мэтью дергается и умоляет, но кожаные ремни затягиваются все крепче, и вот он без сил падает на кровать. Грудь его лихорадочно вздымается. Тонкие струйки бегут по щекам и волосам – не то пот, не то слезы.
– Пожалуйста, – хрипло бормочет он, – они причиняют ему боль.
«Ему» – это слово жалит. Не «мне», а «ему»…
– Нет, – увещевает Ханна, прижимая Мэтью к кровати. – Они больше не могут заставить его страдать.
Она подносит стакан с мутной жидкостью к губам Мэтью, и вскоре от всхлипов остается лишь невнятное бормотание.
– Теперь он отдохнет, – измученно вздыхает экономка. – И тебе нужно поспать.
Оливия не видела, как Эдгар поднялся с кровати. Не заметила, как направился к двери. К ней… Но вот старик уже стоит напротив нее, загораживая обзор.
Вид у него очень усталый.
«Возвращайся в постель», – показывает он.
«Что с Мэтью?» – спрашивает Оливия. Но Эдгар только качает головой: «Просто плохой сон», – а потом закрывает дверь.
Оливия медлит в темном коридоре меж двух ручейков света: льющегося из открытой двери ее спальни, и тонкой полоски из-под двери Мэтью. Затем, наконец, возвращается к себе в комнату, в собственную кровать, где на скомканном одеяле лежит незаконченный набросок. Она поглаживает графитные линии и думает о сновидениях. О тех, что через складки сна проникают в твою постель. О тех, что могут погладить тебя по щеке или утащить во мрак.
На следующее утро на простыне Оливия находит кровь. Передергивается при виде нее, задумавшись, не пришел ли срок, но пятна не похожи на капли или полосы, а выглядят так, будто кто-то мял постель пальцами. Ну конечно: повязка на ладони ослабла, порез во сне открылся, и на простыне отпечатались следы тревожной ночи.
Подойдя к раковине, Оливия пытается счистить засохшую кровь с ладони, словно пыль. Ополаскивает руку, ждет – может, кровь выступит снова, но та не течет. Оливия поглаживает узкую красную линию: царапина, так похожая на лозу или корень, устремляется вверх. Решив оставить ее подышать, Оливия направляется к шкафу матери и принимается там копаться. Она достает платье – нежного темно-зеленого цвета, похожего на цвет летней листвы. Наряд длиной до колен, а когда Оливия поворачивается, юбка распускается, точно лепестки.
Блокнот позабытым лежит на постели. Половина лица матери смотрит на Оливию с листа, другая половина, куда не доставал свет, заштрихована полоской тени.
