Поблизости дергается тень, и Оливия вскидывает голову. У эркера лицом к стене и саду стоит гуль. Из него будто вырван кусок, полосой стерто плечо и часть груди, но серебристый свет очерчивает оставшееся, и когда призрак поворачивает голову, у Оливии замирает сердце. Знакомое лицо. Она видела его в портретной галерее Галланта – это был самый первый портрет. Александр Прио́р.
Он смотрит на нее, а в глазах горит такая ярость, что Оливия, отшатнувшись, пятится из комнаты в коридор.
И там слышит это.
Не голоса и не музыку, но шелест движений. Призраки не производят звуков, а вот люди – да. Они порождают множество шумов самим своим существованием. Дышат, ходят, касаются предметов, все это создает звук – тот, что вы даже не замечаете на фоне чего-то более громкого, более звонкого – смеха или речи.
Оливия вытягивает шею, прислушиваясь: откуда-то доносится ритмичный стук и шорох движущихся в пространстве тел. Кажется, будто это ветер шелестит в ветках деревьев.
Она идет на шум по коридору, затем сворачивает еще в один и оказывается у двойных дверей бальной залы. Той самой, через которую прошла в другом доме, шлепая босыми ногами по инкрустированным полам.
Двери распахнуты, в окна льется серебристый свет полумесяца. Выглянув из-за створки, Оливия видит… танцоров.
Два десятка пар кружатся по зале, и сразу ясно: это не призраки. Не остатки изломанных тел, все их части на месте, они не застряли между тенью и светом.
Это люди. В тусклом серебристом сиянии они кажутся нарисованными серой краской. Одежда, кожа, волосы расцвечены одной бесцветной палитрой, и все же танцоры восхитительны. Оливия наблюдает за ними. Пары сходятся, кружатся, расходятся и сходятся снова, повторяя фигуры танца и все это время двигаясь в тишине.
Раздается стук каблуков мужских туфель и шуршание женских юбок по деревянным полам, шорох перемещающихся по зале тел, но музыка не льется, не слышно приглушенных разговоров между партнерами, только жуткий шепот танца.
И тут доносится первый настоящий звук: равномерный стук пальцев по дереву. Рука отбивает такт. Оливия прослеживает этот «тук-тук-тук» до постамента в передней части залы, где в кресле с высокой спинкой сидит человек.
Человек и не человек вовсе…
Он не призрак, но и на танцоров не похож. Те – словно серый набросок, он же – рисунок тушью. На нем плащ с высоким воротом, волосы черны, как влажная почва, кожа белесая, будто пепел, а глаза…
Его глаза.
Его глаза – безжизненные, молочно-белые глаза Смерти.
Тук. Тук. Тук. Тук.
Тук. Тук. Тук. Тук.
Тук. Тук. Тук. Тук.
Он постукивает пальцем, танцоры изгибаются и кружатся, и это дурманящее вращение так похоже на скульптуру в кабинете, которую привел в движение легкий толчок.
Человек, который вовсе не человек, выглядит древним, но не старым. Кожа не сморщенная, но тут и там она отслаивается, и под ней проступает гладкая кость, будто камень под облетевшим плющом. Теперь становится заметно, что некоторые части его отсутствуют – не тают в тени, как у призраков, а словно вырезаны.
Сустав пальца. Угол челюсти. В горловине рубашки дыра на месте ключицы. С каждой раны содрана кожа, но, похоже, он не страдает.
Ему просто… скучно.
Краем глаза заметив какое-то движение на постаменте, Оливия отрывает взгляд от незнакомца в кресле с высокой спинкой и понимает, что тот не один.
Его окружают три фигуры, такие же серые, как танцоры, но очерчены темнее, словно рисовальщик сильнее прижал руку к бумаге. Одежда их не похожа на наряды отдыхающей публики, они облачены будто рыцари, разделившие доспехи между собой.
Первый сложением смахивает на кирпич, могучий и крепкий; на плече красуется стальной наплечник.
Второе существо – бесплотное, словно дуновение ветра, прозрачно-тонкое; грудь прикрывает металлическая пластина.
Третья похожа на волчицу, коренастая и сильная; на руке ее поблескивает перчатка.
Они расположились вокруг кресла с высокой спинкой: здоровяк с мрачным лицом за троном, худощавое создание рядом, а коротышка – на корточках у стены. И хоть прислужники явно осязаемы, у них есть лица и одежда, Оливии они напоминают просто тени, отбрасываемые в разное время дня.
Слуги отрешенно наблюдают за танцем, за отстраненными взглядами утомленных, усталых и равнодушных пар, пока их хозяин выстукивает ритм ему одному слышной музыки.
И вдруг он внезапно и резко поднимается со своего трона и спускается к танцующим.
Те расходятся и кружатся, а господин вышагивает между ними, и они, один за другим, умирают. Это не человеческая смерть – нет ни крови, ни криков.
Они просто крошатся и осыпаются, будто лепестки давно увядших цветков, тела обращаются в прах, падая на пол.
Но хозяин дома, похоже, этого даже не замечает. Ему будто бы все равно.
Мертвенно-белые глаза лишь смотрят, как танцоры падают вокруг, оседая безмолвной, жуткой приливной волной, пока не остается единственная девушка.
