ВСЕ шло своим чередом, как у всех, когда жена беременна. Сначала Магали сообщила ему об этом по телефону. Он стоял в пробке, она звонила из дома. Он был в скверном настроении, потому что директор по продажам в тот день сказал ему, что «заказчик», мол, недоволен его «работой над проектом». Он ненавидел директора по продажам лютой ненавистью, так ненавидел, что хотелось изрубить его на кусочки, и засунуть эти вонючие кусочки в мусорный мешок, и зашвырнуть мешок подальше в придорожные кусты. Он ненавидел и заказчика, которого представляла приземистая бабенка, несговорчивая и упрямая как ишак. Он был уверен, что она использует какие-то фишки типа нейролингвистического программирования и только так заставляет директора плясать под ее дудку, ему еще в первую их встречу хотелось выколоть ей глаза паркеровской ручкой, которую подарила ему Магали, когда он получил повышение. Но он продолжал улыбаться и записывать пожелания.
В жизни приходится порой глотать горькие пилюли.
Он прокручивал все это в уме: мусорные мешки, паркеровские ручки, горькие пилюли, — стоя в пробке между дурацким «опелем» и дурацким «сеатом», мир был океаном замерших машин, дружно выпускавших тонны выхлопных газов с парниковым эффектом, по радио шла передача о причинах и лечении недержания у мужчин, и тут позвонила Магали.
Не сказать, что он не был к этому готов. Он крепко стиснул руль. Магали спросила: «Ты рад?» Он ответил: «Это здорово». Потом она спросила: «Ты сам скажешь своей матери?» А он ответил: «Уже поздно, я позвоню ей завтра». Лажа, конечно, было всего 16:45, но звонить матери ему совсем не хотелось. Да что там, он бы дал отрубить себе оба больших пальца, лишь бы вообще не звонить матери. Ясно, что для этой старой тупой эгоистки будущий ребенок означал лишь долгие годы забот и лишних расходов.
Тут «опель» наконец двинулся, и он, хотя и медленно, но доехал до дома.
Когда он встретил Магали… это было давно, десять лет назад. Он был тогда моложе. И она была моложе. Он мечтал разбогатеть. Она была красивее, чем сегодня. Они стали жить вместе. Сняли квартиру. Накупили вещей. Завели общих друзей, общий счет в банке, общий номер телефона, и со временем, если его и посещала иной раз мысль расстаться с Магали, например, когда в его контору пришла на практику та молоденькая венгерка, все это «совместно нажитое» оборачивалось таким количеством проблем, хлопот и головной боли, что руки опускались. Он так ничего и не предпринял и постепенно, сам того не замечая, свыкся с перспективой смотреть изо дня в день, как будет стареть Магали, быть немым свидетелем работы неумолимых лет над девичьим телом, наблюдать, как ее кожа постепенно утратит маковый румянец, как залягут от талии до ягодиц валики нездорового жира, как высохнет душистая копна волос, как мелкие шероховатости ее характера разрастутся гак, что больше ни для чего не останется места, и жизнь станет невыносимой, а он будет ее терпеть, не рыпаясь, молча, терпеть, как ледяной дождь, как он терпел директора по продажам и представительницу заказчика, просто пережидать, повторяя про себя один из важнейших антропогенных постулатов — что всему на свете приходит конец.
Нужно только уметь ждать.
Все шло своим чередом и дальше: началась подготовка к появлению ребенка. Эхография, детская, обои, кроватка, игрушки, коляска, креслице для младенцев, набор бутылочек, прибор для подогрева бутылочек. Магали толстела. Некоторые мужчины, он слышал, находят, что нет ничего прекраснее беременной женщины. Он оказался не из их числа. Его идеалом была женщина молодая, стройная, с плоским животом. Большие животы ему не нравились, тем более с младенцем внутри. Что-то, на его взгляд, в этом было животное. Он знал, что все через это проходят, и видел в этой неизбежности фиаско техногенного общества. Право, он бы предпочел что-нибудь более синтетическое. Что-нибудь заказанное по каталогу, изготовленное при помощи лазерных технологий в стерильных мастерских, которые каждый вечер моют трихлорэтиленом. Он не любил выделений человеческого тела, он вообще органику недолюбливал.
Но он ничего не сказал. Изобразил бурную радость. Сфотографировал Магали голой у окна, с нарочито мечтательным видом будущей матери. Когда она сказала ему: «Уверяю тебя, он шевелится, я чувствую!» — он положил ладонь куда следовало. И даже пробормотал: «С ума сойти, какое это все-таки чудо». Но этот телесный контакт ему претил. Он стиснул зубы. Чтобы успокоиться, использовал прием, который в нейролингвистическом программировании называется «якорение». Думать о чем-нибудь успокаивающем и приятном. И образ пищевого контейнера, чистого, пустого, из белой гладкой пластмассы, предстал перед ним со всей силой очевидности.
Все случилось ночыо. Он спал. Магали потрясла его за плечо, сказала: «Уже началось, кажется, воды отошли». Он встал. Сердце колотилось. Он проделал все по порядку, мысленно отработанному десятки раз:
1 — умыться холодной водой.
2 — одеться.
3 — спросить Магали «Ну как ты?»
