Хьюик отмечает, как она равнодушна — жадный интерес к знаниям в ней совсем угас. Некоторое время они идут молча. Он срывает веточку розмарина, растирает между пальцами и с наслаждением вдыхает резкий аромат. Интересно, вспоминает ли Екатерина о смерти старого короля, о своей страшной просьбе? Терзают ли ее угрызения совести?.. Спрашивать Хьюик не хочет. Зловещая тайна, объединяющая их двоих, — дело прошлого, о котором не стоит говорить вслух, и уж эту связь между ними не сможет разорвать даже Сеймур.
Дождь усиливается. Капли громко шелестят в листве, пахнет влажной травой и землей.
— Я рада, что вы здесь, Хьюик! — внезапно объявляет Екатерина, увлекая его на каменную скамью под деревом. — Расскажите, как поживает Юдалл? Устраивает ли он изумительные маскарадные представления для молодого короля?
Они немного обсуждают Юдалла и его счастливую звезду, однако Хьюик чувствует, что Екатерина недоговаривает. Холод от сырого камня пробирает до костей, а она болтает, не замечая или не обращая внимания, — со смехом вспоминает пьесу про Ральфа Ройстера Дойстера, хотя Хьюик прекрасно помнит, как тяжело далось ей то представление.
— На самом деле я хотела бы попросить у вас медицинского совета, если вы не возражаете, — наконец признается Екатерина, внезапно посерьезнев и смутившись.
Хьюик ободряюще пожимает ее руку.
— Что случилось, Кит?
— Дело женское, но я хотела спросить, известно ли вам что-нибудь о… Боже мой, Хьюик, вы ведь почти женщина, чего я стесняюсь! Одним словом, у меня уже три месяца нет менструации и, вероятно, больше не будет. Я еще не так стара, но… Как понять, что начались необратимые изменения?
Все сразу встает на свои места. Теперь понятно, откуда этот цветущий вид.
— Да вы беременны, готов биться об заклад!
— Но… Я думала, уже все кончено… Значит, у меня будет ребенок? Я и не мечтала… О, Хьюик, просто нет слов! — Она со смехом утирает слезы тыльной стороной ладони. — Меня ведь действительно немного тошнило! А я списала это на несвежих устриц!
Ее счастье трогает Хьюика и в то же время заставляет острее чувствовать утрату. Он укоряет себя за себялюбивое желание владеть Екатериной безраздельно.
— У меня будет ребенок! Даже не верится, Хьюик! Томас будет вне себя от радости!
Екатерина лежит, раскинувшись на кровати. Снилось, что она все еще замужем за Генрихом, и она резко проснулась, охваченная привычным страхом, прежде чем со вздохом облегчения осознала, где находится. В животе едва ощутимо ворочается малыш, словно мотылек, запертый в теле, и Екатерину охватывает всепоглощающее счастье. Жизнь наконец обрела смысл.
Соседняя подушка примята — рядом лежал Томас. Вернувшись из поездки ко двору, Екатерина засыпа́ла на ходу, и они сразу же легли. Сквозь сон она еще долго слышала, как Томас, сердитый на брата, продолжает возмущаться, однако ей теперь все безразлично — драгоценности, статус, место мужа в совете… Значение имеет только малыш, растущий в ее чреве.
Когда Томас узнал о беременности, его лицо расплылось в гордой улыбке, как будто он первый мужчина на земле, зачавший ребенка; Екатерина даже в шутку назвала его Адамом. Он вновь обрел к жене интерес и тут же начал строить династические планы.
— Рожать ты будешь в Садли: наш сын должен начать жизнь в собственном замке. Я велю все обустроить по-королевски, ведь мой ребенок — сын королевы! — заявил он.
Екатерина чувствует себя как никогда живой и плодоносящей. С каждым днем она хочет Томаса все сильнее, а тот, хоть и любит жену крепче прежнего, даже не притрагивается к ней, чтобы не навредить ребенку. Екатерина сходит с ума от страсти, а он просто обнимает ее, гладит по голове и шепчет нежности. Еще никогда она не была так любима — и так раздосадована.
В дверь негромко стучат.
— Войдите, — откликается Екатерина.
На пороге стоит Дот в вывернутом наизнанку чепце. Она явно смущена и избегает смотреть Екатерине в глаза. Должно быть, что-то случилось!
— В чем дело, Дот? Что стряслось?
Екатерина похлопывает по кровати, приглашая Дот сесть, однако та не двигается с места — темная фигура на фоне яркого света, льющегося из западного окна за ее спиной. Она шевелит губами, но не может выговорить ни слова.
— Да в чем же дело? Что-то с Уильямом?
Наконец Дот обретает дар речи.
— Я не знаю, как о таком говорить, мадам. Лучше, если вы увидите сами.
Сердце бьется быстрее, по спине пробегает холодок. Екатерина садится в кровати, встревоженная серьезностью Дот.
— Крепитесь, мадам.
Она идет за Дот по длинному коридору, через галерею и вверх по лестнице в восточное крыло дома. Везде пустынно — все ушли на службу в часовню. Издалека доносятся едва слышные слова псалма: «…Господь — пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня…»
Навстречу выбегает госпожа Эстли. Почему она не в часовне? Что-то случилось, кто-то, должно быть, болен!..
Госпожа Эстли преграждает им путь к двери.
— Не думаю, что… — сердитым шепотом начинает она, но Дот перебивает:
— Дайте пройти, будьте добры, госпожа Эстли!
