– Но ведь… – Ее глаза наполнились слезами. – Я думала, для меня уже все кончено… – Она вытерла щеки тыльной стороной ладони. – У меня будет ребенок? Я и надеяться не смела… то есть… Ах, Хьюик, я ничего не могу сказать. – Она и плакала, и смеялась. – И кстати, раз уж об этом зашла речь, в последнее время меня подташнивает. Я объясняла все несвежими устрицами.
Ее счастье трогало его, но сердце у него сжалось. Катерина ушла от него, он ее теряет! Хьюик отгонял мрачные мысли и ругал себя за эгоизм. В конце концов, Катерина ему не принадлежит.
– У меня будет ребенок! Хьюик, я просто не верю своему счастью. Не могу дождаться, когда сообщу новость Томасу… он будет вне себя от радости.
Катерина растянулась на постели; она задремала, и ей приснился Генрих, что она еще замужем за ним. Она проснулась резко, как от толчка. Она еще не до конца поняла, где находится, и ей было не по себе. Во сне ее окружал знакомый липкий страх. Не сразу она сообразила, что теперь все по-другому… Она вздохнула с облегчением. Лежа на спине, ощущала, как в ней ворочается ребенок. Его движения еле ощутимы, смутная пульсация, как будто внутри нее бьется мотылек, и ее окатывает такая радость, как если бы мир наконец обрел смысл.
Рядом на подушке вмятина – след головы Томаса. Они были при дворе; она вернулась совершенно измученная. На барке ей едва удавалось держать глаза открытыми. Когда они ложились спать, Томас не переставал говорить о брате, о том, как он злится на лорда-протектора. Его слова плыли над ней, не задевая; она постепенно погружалась в глубокий сон. Теперь ее не волновало ничто: ни драгоценности королевы, ни вздор насчет того, кому следует идти первым на официальных церемониях и занимает ли Томас пост в государственном совете… а он все продолжал. Значение для нее имело только одно: ребенок, который чудесным образом растет в ее животе.
Она вспоминала, как обрадовался Томас, узнав новость. Он наградил ее лучезарной улыбкой. Можно было подумать, он первый мужчина, который готовится стать отцом! Катерина в шутку называла его Адамом. Он снова относится к ней с преувеличенной нежностью. Ей кажется, что она способна прочесть его мысли. Ребенок еще не родился, а в его голове уже вертятся большие династические планы.
– Рожать ты будешь в Садли, – решил он. – Пусть наш сын появится на свет в собственном замке. Я распоряжусь, чтобы там все подготовили. Сделали замок достойным королевы, ведь мой ребенок будет сыном королевы!
Она радовалась тому, что оказалась не бесплодной. Она похорошела, расцвела, и ей все чаще хотелось получать ласки мужа. Но Томас, хоть и обожал ее по-прежнему, боялся к ней прикасаться. Он боялся повредить наследнику. Ей казалось, что она сходит с ума от желания, а он лишь нежно обнимал ее, гладил по голове, шептал ласковые слова и требовал, чтобы все ее капризы исполнялись. Катерина никогда не чувствовала себя такой любимой – и одновременно такой раздосадованной.
Она вздрогнула, услышав тихий стук в дверь.
– Войдите! – крикнула она.
Вошла Дот. Чепец надет набекрень и, кажется, наизнанку. Катерина сразу поняла: что-то случилось. Дот раскраснелась, не смотрит ей в глаза. Дот редко волновалась. Она не плакала даже после того, как ее первая беременность закончилась выкидышем.
– Всякое бывает, – сказала она тогда. – Будут и другие. В конце концов, мне всего двадцать три года.
– В чем дело, Дот? – спросила Катерина. – Что случилось?
Она хлопнула по кровати рядом с собой, но Дот не села; она нависла над Катериной темной тенью, а в спину ей лился яркий свет из западного окна. Она сложила ладони вместе, как будто собиралась ломать руки. Губы ее шевелились, но с них не слетало ни звука.
– Дот, что случилось? Что-то с Уильямом?
Наконец Дот обрела дар речи:
– Я не могу сказать вам, мадам. Зато покажу.
Катерина села в постели, какое-то время сидела неподвижно, чувствуя, как кровь приливает к голове. Лицо Дот было очень серьезно. Значит, в самом деле что-то случилось… Внутри у Катерины все сжалось, подступил страх.
– Крепитесь, мадам.
Катерина следом за Дот вышла в коридор, они проследовали по галерее, спустились в восточное крыло. Куда подевались слуги? А ведь сейчас время молитвы. Наверное, все ушли в часовню. Словно в ответ на ее догадку до ее ушей доносятся слабые звуки псалма.
Господь – пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться:
Он покоит меня на злачных пажитях…
Навстречу им вышла мистрис Астли. Почему она не на молитве? Что-то случилось. Кто-то заболел… Мистрис Астли встала между Дот и дверью и прошипела:
– Туда нельзя!
– Пропустите, мистрис Астли, – прошептала Дот, но Астли положила руку на засов и, видимо, не могла ничего объяснить. Рот ее открывался и закрывался, как у рыбы, но с ее губ не слетало ни слова.
…подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего…
